Они были здесь, рядом, ситы Старой Пущи — черепа под истонченной кожей, сбитые в колтуны тенета волос, холодные камни в клетках обнаженных ребер, обвислые груди, забывшие тяжесть молока и ласку детских губ, окостеневшие чресла, скрюченные пальцы, зубы в оскале, пустые глаза — бледные мертвые тени. Они обступили поляну, готовые наброситься на меня, на Лори, на бьющийся в его руке комок сердца, но не могли — хватались за деревья, за поникшие ветви, и те словно обнимали умирающих братьев, своих обессилевших хранителей, не желая расстаться, осиротеть уже навсегда.
— Боже, Отец мой небесный, как ты допустил такое, — прошептал я в ужасе.
— Вы молитесь небесному Отцу, а мы говорим с земной Матерью, — отозвался Айлор, — Она добра к своим детям, но и жестока, она не прощает обид и наказывает за ошибки. Когда-то ради победы над вами мы просили ее лишить нас любви, чтобы ненавидеть, чтобы убивать. Сейчас — только это и можем. Мы очень сильны: если бы захотели — уничтожили весь ваш род в считанные дни. Но это никого уже не спасет.
Сит судорожно вдохнул, голос упал до шепота. Мне казалось, что теперь молится он:
— Хейли Мейз, поверь, мы ведь не знали, что так будет! Нет любви, нет жизни, у народа Пущи больше не родятся дети… мы умрем, а следом за нами умрут леса, луга и реки. Вы еще сможете удержаться, три поколения, пять… а потом уйдете тоже. На мертвой земле никого не останется.
Я снова посмотрел на Айлора, и, наконец, понял, что так отличало его от других послов, что выделяло мальчишку из всех нечистых.
— Но ты, Лори… ты — другой!
— Я другой. Я — последний, рожденный и убитый. Никто не верил, что я выживу, и потому в клятве ненависти меня не упомянули. Теперь… Мать, наша Мать, Хейли Мейз, моя, твоя, всех земных тварей, сказала, что только тот, кто стал врагом, но не возненавидел, может искупить грех братоубийства. Любовь и жизнь вернутся к моему народу, если среди людей остался хоть один, способный полюбить нас, отдать кровь своего сердца ради лунного цветка, ради наших нерожденных детей. Цветок напьется, прорастет — и весна вернется в Старую Пущу.
Почему стало все равно, что будет со мной — жизнь, смерть? Почему — вдруг? Да, наверное, от боли… боли Старой Пущи, ставшей и моей тоже. Разве раньше я знал, что такое боль? Лори хотел мое сердце? Ну так что? Мать меня любила, но она меня оставила, а лорд Кейн потом стремился, чтобы сын повторил его самого — и только. Я боготворил отца Бартоломью, а он предал, Я думал, что у меня есть друзья, но они хотели лишь удобного лорда, который поможет добыть новые земли… Что за беда, если мальчишке-ситу нужно мое сердце? Оно ведь никому больше не нужно.
Зато в улыбке юного принца будет жить весна… вечная весна чудесного леса. Ситы снова выйдут плясать и кружиться в свете луны, и колдунья ударит в свой бубен… к тебе, с тобой…
— С тобой, в тебе, Лори, — прошептал я, — в тебе навсегда.
— Навсегда, Хейли Мейз, в тебе и во мне — навсегда.
Боль сдавила грудь, дыхание оборвалось: пальцы сита сжали, размяли все еще дергающееся сердце. Я думал, что впаду в забытье, но этого не случилось, напротив, чувства обострились, мир предстал ярким, отчетливым и понятным. Я слышал, как стон прокатился по лесу, схлынул, утонул в заунывном ропоте заклятья. Окружившие нас тени падали ниц, тянули руки, кривились бледные губы, а глаза, прикованные к окровавленной руке Айлора, молили: еще! еще… Я видел, как черные сгустки начали падать на высохшую землю. Они тут же без следа впитывались, и навстречу из увядших трав потянулся упругий темно-зеленый росток. Он на глазах поднимался, ветвился, выпуская во все стороны свежие листья и длинные хваткие плети усов, и я сквозь боль, сквозь судорожные вздохи, следил за этим чудом, не в силах отвести взор… Вот с пальцев сита сорвались последние капли — почка на конце стебля лопнула, и появился бутон, бело-красный, словно пропитанный кровью у основания. Как он был красив! Я знал, что если сейчас коснусь его — смогу умереть спокойно, даже радостно. Рука сама потянулась к цветку и уже почти задела…
— Прочь! — крикнул Айлор, с силой ударил меня по пальцам и сам накрыл бутон ладонью, — не смей! Не трогай его, Хейли Мейз. Лунный цветок голоден, я накормлю.
Цветок почуял тепло живого тела — качнулся в сторону, словно зверек, потерся о руку сита. И тут же другие побеги устремились к мальчишке. Гибкие плети ластились, прижимаясь к ногам, к груди, листья нежно касались плечей и щек, словно целовали. Вот одна лоза опоясала его и скользнула за спину, другая захлестнула шею, а третья вползла под повязки — и воздух наполнил теплый дух скошенного луга и вспаханного поля… лес вокруг нас недоуменно замер, а юный сит, блаженно щурясь, принимал ласки и казался совершенно счастливым.
Я понимал, что происходит, видел, кричал, что это неправильно, что он слишком молод, что на его месте должен быть я! Он не слушал, только улыбался мне и цветку, поглаживая мерцающие в густых уже сумерках лепестки, только дышал все глубже и чаще, а глаза затягивала пелена страсти. Наконец, посмотрел в глаза и сказал:
