— Хейли Мейз, неужели ты и правда поверил, что я смогу отдать тебя ему? Никогда. Ты мне слишком дорог… Да, я молод, но ты и в мечтах не проживешь так долго, как довелось мне. Годы и годы я убивал, а полюбил лишь однажды. Твоя жизнь, короткая и яркая, как падающая звезда… разве я посмею отнять ее? Ты будешь жить, Хейли Мейз.
Внезапно он выгнулся, запрокидывая голову, рот раскрылся в беззвучном крике, и на подбородок плеснуло свежей кровью. А вслед за ней из уголка губ высунулся зеленый завиток молодого побега.
И тут же бутон распахнул лепестки наполняя все вокруг шальным весенним духом, а с темного неба потоком полилось призрачно-белое сияние и манящая вдаль песня — зов луны вернулся в Пущу
— Пора, — прошептал Айлор и рванул повязки на груди.
Я смотрел в его глаза, потому что боялся видеть, как сердце сита ложится в мою грудь, не желал знать, отчего вернулось свободное дыхание и почему боль опять стала нестерпимой… я боялся отпустить его взгляд.
И лишь когда зеленые глаза Лори распахнулись черной бездонной пропастью — я упал туда, ни о чем больше не думая.
В небе еще полоскались цветные ленты заката, а лес уже наполнили сумеречные тени. Вечерняя роса напитала одежду, холодила тело, где-то далеко опять плакала кукушка. Я приподнялся на локтях и сел. Тело ныло как после непосильной работы, а в душе была пустота. Сколько длилось мое забытье? Я не помнил. Что делать дальше — не знал. Растерянность и отчаяние было всем, что я тогда чувствовал.
— Ничего, человечек. У вас говорят — время лечит. Ты жив, это главное.
Я оглянулся на голос. Воин Пущи вышел на поляну из тени ближайших деревьев: черная накидка из волчьей шкуры, зеленая рубаха до колен, меч у бедра и лук за спиной, густая грива цвета осеннего черноклена. Но все равно Ареийю трудно было узнать: ощущение власти и могущества было сильнее прежнего, а вот ненависть исчезла. И вместе с ней исчез мой страх, осталась только робость да еще смутное для меня чувство общего горя, объединяющей нас невосполнимой потери.
Он подошел и опустился рядом на траву, сорвал цветок клевера, прикусил стебель, задумчиво улыбнулся — длинные клыки придавили нижнюю губу. Вдруг стало очевидно, насколько он молод: гроза Синедола казался едва ли старше меня самого. Я осмелился спросить:
— Айлоримиелл… где он? Как это было?
— Он — здесь. Разве ты не узнаешь место?
В самом деле: та же поляна, тот же старый кедр — вот он. Только трава высока и сочна, и нигде нет следов той жуткой ночи. Пальцы коснулись корявого ствола — сердце бухнуло, на миг остановилось.
Его сердце…
Я невольно схватился за грудь и ощутил болезненный еще рубец. Значит все правда: мое сердце стекло в корни колдовского цветка, а в моей груди сейчас бьется сердце сита. «Отец мой Небесный, всеблагой и всепрощающий, будь милостив, — с детства привычные слова молитвы пришли сами, — не оставь дитя свое грешное, прости…»
— Он простит, — отозвался сит, — нет такого бога, который не благословит то, что вы сделали.
— Всевышнему не угодно колдовство, каким бы оно ни было.
— Правда? — он повернулся, — Ты в самом деле веришь в это, человечек?
Верю ли? Я посмотрел на сита. Он был совершенен: сила, власть, красота… я понимал, как это кощунственно, но мне казалось, что сам Ареийя сейчас похож на бога. На бога любящего и скорбящего о своих детях.
— Когда огонь выл, словно сбесившийся, Лаварлинн молила спасти хоть сына, а я все не мог вырвать стрелу — древко скользило от крови и не давалось, когда рядом рухнула береза и спалила их обоих, и потом, когда вспорол глотку своему волку ради того, чтобы малыш выжил, я тоже думал, что боги не простят. Что сам я не прощу… Она ведь любила кого-то из ваших, поэтому пошла в ту ночь одна. Она шла к любимому, а нашла смерть.
Я смотрел и слушал, с трудом сдерживая свои желания — мучительно хотелось коснуться его, хотя бы кончиков пальцев, хотя бы бархатистых ушей или пламенных волос. И я всем своим существом чувствовал, что он хочет того же, но никогда этого не сделает, оттого и старается излить душу словами — так труднее для сита и проще для человека.
— Ситы и люди — неодолимое искушение друг для друга, но после смерти Лаварлинн я хотел только ненависти и мести, только смерти всем вам. Это сын научил меня прощать. Наивный мальчик думал, что обманул даже богов, но я с самого начала знал, что он задумал. Может, это и есть искупление — его ранняя смерть и моя вечная память?
— И моя, — эхом отозвался я, — я никогда его не забуду.
Закат догорел, звезды зажглись над кроной старого кедра. Лес ожил, зашептался, словно где-то в стороне от поляны между ветвей гулял легкий летний ветер, чуть сиплый голос флейты донесся из чащи: «К тебе...». Я вспомнил колдовской сон — и дыхание сбилось от тайных страхов и желаний.
Ареийя поднялся:
— Пора, человечек — зов луны нарастает. Когда Ниаретт возьмет свой бубен и начнет танец, будет поздно — мои сестры и братья тебя не отпустят, заставят петь и кружиться с ними. Да ты и сам не захочешь уйти. Вставай, и идем сейчас.
