Столь странную мою я вам воздам
Сторицей в будущем – тем днем счастливым,
Когда ваше прекрасное дитя
Наденет драгоценный ваш подарок
И сядет у родного очага
С другим подарком – Божьим – на руках,
Который, может быть, уж к той поре
Вам что-то благодарно пролепечет».
Вот что промолвил рыцарь. Мать с улыбкой
Сквозь слезы дочь укутала плащом,
Поцеловала, обняла. И с тем
Пустились молодые в путь-дорогу.
Гиньевра утром трижды поднималась
На самый верх гигантской круглой башни,
С которой было, говорят, легко
Узреть холмы лесные Сомерсета
И паруса на золотистом море.
Но не на холм, не на златое море
Прекрасная глядела королева,
А на широкий луг в долине Уска,
Пока вдали не увидала их.
Тогда она спустилась вниз, к воротам,
Где с радостью девицу обняла,
Как самую любимую подругу,
Невесту принца почитая в ней, —
И разодела к свадьбе, словно солнце.
И всю неделю Карлеон гулял
После того, как преподобный Дабрик
Торжественно свершил обряд венчальный.
На прошлой Троице случилось это.
Но старое потрепанное платье
Хранила Энид, помня, как Герейнт
В нем повстречал ее и полюбил,
И как она по глупости своей
Всплакнула, платья этого стыдясь,
И как Герейнт рассказывал про свой
Приезд, и про отъезд их ко двору.
И вот теперь, когда он ей сказал:
«А ты надень наряд свой самый худший!» —
Она его достала и надела.
О, недалекий род людей несчастных![100]
Как много среди нас таких, что сами
Куют себе извечную беду,
Считая правдой – ложь, а ложью – правду.
По миру этому, сквозь тусклый свет,
Мы ощупью бредем, пока не входим
В иной, где видим всех и всем видны[101].
Тем утром так случилось и с Герейнтом,
Когда к коням направились они,
Возможно, потому, что беззаветно
И страстно он любил свою жену
И чувствовал: бушующая буря
В его душе, едва заговорит он,
Обрушит на головку дорогую
И гром, и молнии; и он сказал:
«Скачи вперед! Я требую, чтоб ты
Держалась в отдаленье от меня,
А так же требую: во исполненье
Супружеского долга твоего
Молчи, что б ни случилось. Мне – ни слова!»
Такая речь ошеломила Энид.
И двинулись они вперед. Но даже
И трех шагов не сделали они,
Как, закричав: «Изнеженному, мне[102]
Свой путь не одолеть златым оружьем,
Да быть ему железным!», отвязал он
От пояса набитый кошелек
И своему швырнул оруженосцу.
Последнее, что увидала Энид,
Был мраморный сверкающий порог,
Рассыпанное золото монет
Да потирающий плечо слуга.
Но тут Герейнт ей снова крикнул: «В лес!»
И Энид, чуть его опережая,
Поехала указанной дорогой.
Они проехали его владенья,
И страшные разбойничьи места,
И серые болота, и озера,
И пустоши, где обитают цапли,
И чащу, где опасность ждет на тропах.
Сначала быстро ехали они,
Но постепенно замедляли шаг.
Когда бы кто-нибудь увидел их,
Таких едва плетущихся и бледных,[103]
То, верно бы, подумал, что случилось
У них обоих страшное несчастье.
И точно, говорил себе Герейнт:
«Зачем я так заботился о ней,
И делал только то, что ей приятно,
И наряжал ее, и верил ей».
Такие вот слова сказал в душе он
Себе – и был похож на человека,
Который гибнет от несчастной страсти.
Она же – все молила небеса
Спасти ее любимого от мук
И все пыталась в памяти найти
Свой, прежде незамеченный, проступок,
Из-за которого ее любимый
Глядит теперь так холодно и хмуро.
Тут резкий и почти что человечий
Свист ржанки сильно растревожил Энид.
И тут, и там ей чудилась засада.
И вновь она подумала: «Вину
Я с помощью Господней искуплю,
Лишь бы Герейнт сказал мне, в чем она».
С отъезда их прошла уж четверть дня,
Когда вдруг Энид около скалы —
В тени ее – трех рыцарей верхом,
Высоких, хорошо вооруженных,
Их поджидающих с разбойным видом,
Приметила и услыхала, как
Один из них воскликнул: «Поглядите
На увальня того с главой поникшей.
Он, вроде, не храбрей, чем пес побитый.
Убьем его и заберем себе
Его коня, оружье и девицу».
Тогда в душе себе сказала Энид:
«Приближусь-ка я к мужу моему
И расскажу о том, что услыхала.
А если в гневе он меня убьет,
Что ж! Лучше пасть от дорогой руки,
Чем знать, что господин мой потерпел
Урон или позор».
И возвратилась
Она на несколько шагов назад
И, встретив хмурый взгляд, сказала твердо,
Хоть и застенчиво: «О господин мой!
Там, под скалою, притаилось трое
Разбойников. Они хотят на нас
Напасть. Слыхала я, они хвалились.
Что, умертвив тебя, себе возьмут
Коня, твое оружье и девицу».
Во гневе молвил он: «О чем просил я —
Предупреждать меня или молчать?
Я одного лишь требовал – со мною
Не говорить. Вот как ты мне послушна!
Ну, хорошо! Гляди же! Ты сейчас,
Победу ль проча мне иль пораженье,
Желая долгой жизни мне иль смерти,
Сама увидишь: я еще силен!»
И Энид в ожиданье замерла,
Печальна и бледна. И вскоре трое
Разбойников напали на Герейнта,
И принц вонзил копье свое на локоть
В грудь среднего, пробив ее насквозь,
И бросился на двух его дружков,
Которые проткнуть его пытались
Своими пиками, но, как сосульки,
Те пики разлетелись от ударов
Его меча. А рыцарь вновь и вновь
Обрушивал на них свои удары
До той поры, пока не оглушил
Иль не убил обоих. И тогда
Он спешился и, как охотник тот,
Который зверя дикого убив,
С него сдирает шкуру, снял с троих
Волков убитых, женщиной рожденных,
Блестящие доспехи и, оставив
