Ломали копья. И тогда с коней
Сошли и стали наносить друг другу
Столь частые и мощные удары,
Что люд дивился, и на дальних стенах
Рукоплесканий раздавался гром.
Так дважды рыцари вступали в бой
И, так же дважды, дух переводили,
И капли пота, смешанные с кровью,
Ручьем стекая с их могучих тел,
Их силы истощали. Но равны
Их силы были до тех пор, пока
Крик Иниола: «Помни, храбрый рыцарь,
Как тяжко оскорбил он королеву!»
Герейнта не воспламенил. И тотчас
Он меч на шлем противника обрушил
И разрубил его, и кость задел,
И, ногу павшему на грудь поставив,
Спросил: «Как твое имя?» И ответил
Со стоном павший: «Эдирн я, сын Надда.
Мне стыдно, что ты вынудил меня
Сказать его. Мою сломил ты гордость:
Все видели падение мое».
«Тогда сын Надда, Эдирн, должен ты
Два дела сделать, или ты умрешь! —
Сказал Герейнт. – Во-первых, ты поскачешь
С девицею и карлою твоими
К Артуру в замок. Там у королевы
Прощения проси за оскорбленье
И жди ее суда. А во-вторых,
Верни униженным родным их графство…
Итак, два дела сделай, иль умрешь!»
И Эдирн отвечал: «Я все исполню.
Меня никто не побеждал, лишь ты
Побил меня. Мою сломил ты гордость,
Ибо мое паденье видит Энид».
И поскакал он в королевский замок
И королевой был легко прощен.
И, как лишь в юности порой бывает,
Он изменился и возненавидел
Себя за прошлые свои злодейства,
И медленно, но вырываться стал
Из тьмы на свет, и, наконец, погиб
За Короля в сражении великом.
Когда на третий день после охоты
Зажглась заря над миром и в плюще
Над старым замком зашныряли птицы,
Лежащая в златом сиянье Энид,
По личику прелестному которой
Все время пробегали птичьи тени,
Проснулась и припомнила тотчас
Об обещанье, данном накануне
Герейнту. Был вчера он неспокоен,
Ибо хотел на третий день вернуться,
Поэтому не оставлял ее,
Пока она согласье не дала
Отправиться с ним утром ко двору
И там предстать пред очи королевы,
И там обряд венчальный совершить.
И вдруг она на свой наряд взглянула,
И показалось ей, что никогда
Не выглядел еще он так убого.
Как в середине ноября листва
Не та, что в середине октября,
Так и наряд ее казался деве
Теперь иным, чем до приезда принца.
Себя она еще раз оглядела,
И снова ужас обуял ее
Пред этим незнакомым и блестящим,
Пред этим страх вселяющим двором,
Где будут все разглядывать ее
В ее поблекшем, вылинявшем платье.
И так она себе сказала кротко:
«Чудесный принц, нам возвративший графство,
Прекрасен и делами, и одеждой.
Как же, Господь, его я осрамлю!
Хоть бы он здесь еще немного пожил…
Однако, столь ему я благодарна
За милости, оказанные нам,
Что не могу просить его об этом.
Ведь должен он на третий день вернуться.
Ах, если б он на день-другой остался!
Я лучше бы испортила глаза
Шитьем и пальцы исколола в кровь,
Чем осрамить его перед двором!»
И страстно захотелось Энид платье
Все в золотых цветах и листьях – дар
Ее любимой матери, врученный
Ей в ночь пред самым днем ее рожденья —
Прошло с тех пор уж три печальных года —
В ту ночь огня, когда сын Надда, Эдирн
Ограбил дом их и пустил по ветру
Все их богатство, все их состоянье.
Как раз тогда, когда ей мать дарила
То платье, и над чудною работой
И ахали, и охали они,
Раздался чей-то крик, что в замке – Эдирн
С людьми… Они тогда бежали, бросив
Все, кроме драгоценностей, что были
В тот миг на них надеты, и продажей
Которых вся семья потом кормилась.
Но, схвачены, все ж были беглецы
В руины эти Эдирна прислугой
Помещены. И захотелось Энид,
Чтоб в прежнем доме принц ее увидел.
И погрузилась в прошлое она,
И вспомнилось ей, как она любила
Глядеть на карпов золотых в пруду
Поблизости от старого их замка.
Там был один ободранный, пятнистый,
На блещущих собратьев не похожий.
И, в полудреме, с ним она сравнила
Себя поблекшую, а с остальными —
Блестящий двор. И тут она уснула.
И ей приснилось, что она сама
Такая же поблекшая рыбешка
Среди сестер сверкающих в пруду.
(А был сей пруд – пред королевским замком.)
И хоть она во тьме пруда лежала,
Но ведала, что мир над нею ярок,
Что пестры птицы в клетках золоченых,
Что дерн, которым выстланы лужайки,
Гранатами горит и бирюзой,
И рыцари придворные, и дамы
В серебряных парчевых одеяньях
Ведут беседы о делах страны,
И дети короля в златых одеждах,
Сверкая, скачут по аллеям парка.
И только лишь подумала она:
«Меня им не увидеть!», как пришла
Прекрасная, как солнце, королева
По имени Гиньевра. И тотчас
Все дети короля в златой одежде
К ней бросились, крича: «Уж коль разводят
Здесь рыб для нас, так пусть уж золотых!
Скажи садовникам. Пускай в пруду
Поблекшую рыбешку ту изловят
И бросят в грязь, да с наших глаз долой!»
И кто-то сей же миг ее схватил…
От этого проснулась Энид с сердцем,
Еще дрожащим из-за глупых снов…
И чудо! Это мать ее трясла,
Желая разбудить. В ее руках
Сверкало платье. Разложив его
Пред дочкою, мать радостно сказала:
«Смотри, дитя, как свежи эти краски!
Они подобны краскам на ракушке,
Отполированной морской волной.
Да и могло ль иначе быть? Ручаюсь,
Его еще никто не надевал.
Взгляни, дитя, ты узнаешь его?»
Взглянула Энид, словно из тумана,
Еще погружена в свой глупый сон,
И вдруг узнала платье, и в восторге
Воскликнула: «Да это ж твой подарок,
Потерянный в несчастную ту ночь!
Да, верно, это он!» – «Конечно, он, —
