Смертельно побледнела и сказала:
«Мне это ни к чему», и чувств лишилась,
И отнесли ее тогда к ней в башню.
И молвил так, услышавший случайно
Их разговор под черной сенью тисов
Отец лилеи: «Как бы вспышка эта
Не ранила смертельно мой цветок!
Вы, славный рыцарь, слишком уж учтивы.
Молю вас, будьте менее учтивы,
Чтоб страсть в ней погасить».
А Ланселот:
«Невежливость моей противна сути,
Но что могу, то обещаю сделать».
Весь день бродил он в роще, а под вечер
Послал кого-то за щитом. Элейн,
Посланца встретив, поднялась покорно,
Чехол сняла и щит ему вручила.
Поздней, она, услышав звон копыт
Под самой башнею, окно раскрыла
И, вниз взглянув, знакомый шлем узрела,
Но не было на шлеме рукава.
Был слышен Ланселоту скрип оконный,
И дева знала: рыцарю известно,
Что сверху на него она глядит.
Но не взглянул он вверх, не крикнул ей,
Рукою на прощанье не махнул,
А поскакал в печали прочь от замка.
Лишь эту неучтивость допустил он.
А дева все в своей сидела башне —
Одна. И не было щита с ней рядом.
Лишь незатейливый чехол, который
Она когда-то сшила, с ней остался.
И все еще звучал в ее ушах
Любимый голос. А перед глазами
По-прежнему стоял любимый образ.
Поздней отец пришел к ней со словами:
«Не убивайся, дочка». Но она
Была на удивление спокойна.
Затем пришли к ней братья и сказали:
«Сестричка, дорогая, не грусти!»
Но и тогда она собой владела.
Зато, когда они ушли, и дева
Осталась в одиночестве опять,
Смерть голосом подруги издалека,
Сквозь тьму летящим, позвала ее.
И совы стали брать над нею власть,
И все смешалось в ней – ее виденья,
Больной вечерний мрак и стоны ветра.
И сочинила песнь[157] она в те дни
С таким названьем: «Песнь любви и смерти».
И спела ее нежно и прекрасно.
«Сладка любовь, хоть нам и зря дана.
И смерть сладка: уносит боль она.
Что слаще? Подскажи, душа, ответь!
Любовь сладка? Так, значит, смерть горька.
Любовь горька? Так будет смерть сладка.
Коль слаще смерть, мне лучше умереть!
Сладка любовь, которая не губит.
И смерть сладка, ведь прах уже не любит.
Что слаще? Подскажи, душа, ответь!
Кабы могла, пошла бы за любовью,
Но смерть уже подходит к изголовью —
Зовет меня. Мне лучше умереть!»
Взлетал все выше голос, и его,
Смешавшегося в страсти и безумье
С могучими стенаниями ветра,
От коих даже башня сотрясалась,
Услышали Лавейн и Торр. И оба
Подумали, дрожа: «Наверно, это
Дух замка тот, что предвещает смерть!»
Тогда они, отца с собою взяв,
К Элейн в испуге бросились. И там
Ее узрели в зареве кровавом,
Кричащую: «Мне лучше умереть!»
Как мы, в знакомое словцо вглядевшись,
Вдруг видим, что оно нам незнакомо,
А объяснить не можем почему,
Так вдруг вглядевшись в дочкино лицо,
Отец подумал: «Да Элейн ли это?»
Элейн, меж тем, к ним подошла поближе
И, вяло руку каждому подав,
Легла, глазами молвив: «С добрым утром».
Однако позже все ж заговорила:
«Родные, братья, вечером, вчера —
Так странно! – я опять была девчонкой
Счастливой, как давным-давно, когда,
Меня еще вы по лесу водили,
Когда отважились однажды взять
С собою на прогулку по реке.
Но лишь до мыса мы тогда доплыли,
Где тополь рос. Мыс был для вас границей,
И от нее назад мы повернули.
Тогда еще я плакать начала
Из-за того, что вы не захотели
Плыть дальше по сверкавшему потоку,
Чтоб королевский замок увидать.
Но не могла я вас переупрямить.
А нынче ночью видела я сон:
Я на реке была совсем одна
И так себе сказала: «Вот теперь
Я в праве поступить, как захочу!»
И тут я пробудилась. Но желанье
Еще живет во мне. Так разрешите
Покинуть вас, чтоб, наконец, смогла я,
Тот тополь, ту границу миновав,
Поплыть тихонько дальше по реке
И королевский замок отыскать.
В него войду я, и никто, никто
Смеяться не решится надо мной.
Гавейн, что сотню раз со мной простился,
Меня увидев, будет изумлен.
А Ланселот, что не простясь уехал,
Задумается и главой поникнет.
Там о моей любви Король узнает,
Там будет меня жалко королеве,
Там двор придет приветствовать меня,
И, долгую дорогу завершив,
Смогу я наконец-то отдохнуть».
Сказал отец ей: «Милое дитя,
Твою не назовешь серьезной просьбу.
Достанет ли тебе, ответь мне, сил
На столь далекий путь? Ты так слаба!
Ну для чего ты хочешь вновь взглянуть
На этого спесивца – на него,
Который презирает всех и вся?»
А грубый Торр браниться принялся
И в ярости кричать: «Да, этот гость наш
Мне сразу не понравился. Коль с ним
Я повстречаюсь, то не посмотрю,
Что он велик, и брошусь на него,
И с ног свалю, а коль удачлив буду,
Убью его за все то беспокойство,
Что причинил он нашему семейству».
Но дева благородная сказала:
«Не возмущайся, братец дорогой.
Сэр Ланселот не больше виноват
В том, что меня не любит он, чем я
В том, что люблю его лишь одного
Из всех, кто столь же, может быть, высок».
«Высок? – переспросил отец. – Высок? —
Хотел он притушить в ней страсть. – О нет,
Не знаю, дочь, кто у тебя высок,
Зато я знаю то, что знают все:
Он любит королеву, и она
Ему любовью отвечает тоже,
Чем опозорили себя навек…
Коль это высоко, то что же низко?»
Тогда ему ответила лилея:
«Отец мой милый, слишком я слаба,
Чтоб рассердиться. Это – клевета!
Средь тех, кто благороден, не сыскать
Ни одного, кого бы не чернили.
Кто не имел врага, не сыщет друга!
Он – несравненный, чистый человек,
