И вскоре к усыпальнице, той самой,
Что всех была богаче в королевстве,
Вослед за Королем весь славный Орден
Неспешно двинулся колонной длинной,
И Ланселот, печальней, чем всегда,
Шел среди рыцарей – своих друзей,
Чтоб похороны девы увидать.
Те похороны были не простыми,
Не как какой-нибудь безвестной девы,
А пышными – под траурную мессу.
Так королеву хоронить могли бы.
Когда прелестная ее головка
Навек исчезла в подземелье том,
Где прах полузабытых королей
Покоился, Король Артур сказал:
«Пускай надгробье над ее могилой
Роскошным будет. И пускай стоит
Здесь статуя ее, у ног которой
Щит Ланселота вырежут из камня.
И лилию она держать должна.
И пусть о путешествии печальном
Рассказывает любящим сердцам
Златая надпись на надгробном камне».
Так все и было сделано чуть позже.
Ну, а когда и господа, и дамы,
И прочий люд толпой из склепа вышли
И стали расходиться по домам,
Гиньевра, заприметив Ланселота,
Идущего отдельно ото всех,
К нему приблизилась и проронила
Как будто мимоходом: «Ланселот!
Простите! Моя ревность – от любви».
Ответил он, не поднимая глаз:
«Она – проклятие любви… Что ж делать…
Я вас прощаю». Тут Артур, заметив,
Что мрачен, словно туча, Ланселот,
Сказал ему с глубоким состраданьем:
«Мой Ланселот! Вам больше всех других
И радуюсь, и доверяю я.
Со мной бок о бок в битвах вы сражались,
И много раз я видел на турнирах,
Как опытного с ног сбивали вы
Бойца, а миг спустя вдруг позволяли
Юнцу избегнуть вашего меча,
Желая, чтоб и он добыл награду
И имя приобрел. И мне по нраву
Учтивость ваша и вы сами, ибо
Вы – человек, который заставляет
Себя любить. Но вот сейчас, клянусь,
Глаза ваши печальны беспросветно.
Могли бы полюбить вы эту деву,
Ибо она для вас для одного
Была, похоже, создана Всевышним.
И от нее, коли судить возможно
По мертвому о том, что было живо,
Такой безукоризненно прекрасной,
Вы, одинокий неженатый рыцарь,
Который благородного потомства
Еще не приобрел, иметь могли бы
Чудесных сыновей, дабы они
Продлили славу имени и рода,
Мой верный рыцарь, Ланселот Озерный!»
Тогда ответил Ланселот: «Прекрасна
Она была, Король мой, и чиста.
Таким хотите видеть постоянно
Вы каждого из рыцарей своих.
Ее красы не видел лишь слепой,
А чистоты – не видел лишь бездушный.
Но быть любимым даже столь достойной
Девицей, значило б себя связать.
А ведь свободная любовь не терпит
И малого насилья над собой».
«Свободная любовь в подобных узах, —
Сказал Король, – осталась бы свободной.
Любовь должна свободной оставаться.
Свободная любовь – всего прекрасней.
И, кроме неба, в сей юдоли смерти
Разве хоть что-нибудь найдется лучше
Любви столь чистой в облике столь чистом?
Но не смогла девица вас связать,
И вы, я полагаю, Ланселот,
Как прежде благородны и свободны».
Ни слова не ответил Ланселот,
А двинулся туда, где ручеек
Впадает в реку, сел на берегу
У заводи и стал глядеть, как волны
Бегут по тростнику. Подняв глаза,
Он барку увидал – она плыла
Вниз по теченью, и издалека
Пятном казалась на воде… Лишь тут
Вдруг вырвалось у рыцаря из сердца:
«Ах, добрая, наивная душа!
Уверен я, меня любила ты
Куда нежней, чем любит королева.
Молиться ль о твоей душе? О да!
Я этого хочу. Прощай навек.
Прощай, лилея… «Ревность – от любви?»
А может быть, наследует любви
Ревнивая гордыня? Королева!
Не значит ли, коль ревность – от любви,
Что ваша все растущая боязнь
Того, чтоб имя славное свое
Не утерять вам, говорит о том,
Что ваша уменьшается любовь?
О, почему Король напомнил мне
Об имени моем, когда со мной
Заговорил? Теперь укором будет
Мое мне имя. Я стыжусь его.
Вот так-то, Ланселот. А ведь когда-то
Ты взят был Девой Озера самой
Из материнских рук – чудесной девой,
Явившейся полуночным виденьем,[158]
И певшей неразгаданные гимны,
Подслушанные у бродяги-ветра,
И по утрам и вечерам тебя
Все целовавшей, говоря: «Мой мальчик,
Мой несравненный Ланселот! Прекрасен
Ты, словно королевское дитя!»
Взяв на руки меня, она частенько
По сумрачному озеру ходила…
Уж лучше б утопила в нем меня!
Зачем живу я? Есть ли польза в том,
Что величайшим рыцарем зовусь я?
Чтоб заслужить себе такое имя,
Со многими сражался я. Но разве
Я получаю радость от него?
Конечно, нет. Однако потерять
Его бы не хотел… Да, я велик.
Но что мне делать со своим величьем?
Людей испортить, им открыв мой грех?
А может, грех не числится грехом,
Когда его великий совершает?
Увы, Артур! Твой величайший рыцарь
Твоей любви не заслужил. Мне нужно
Во что бы то ни стало эту связь
Порвать, ибо она меня порочит.
Но только ежели сама Гиньевра
Захочет этого! А сам хочу я,
Чтобы она со мною порвала?
Не знаю, нет! А если не хочу,
Тогда, О Господи, прошу Тебя,
Пошли нежданно ангела на землю,
Чтоб он схватил за волосы меня
И вдаль отнес, и сбросил с высоты
В то озеро, забытое людьми,
Что прячется среди обломков скал».
Так мучился великий Ланселот
От угрызений совести, не зная,
Что станет он святым[159] еще при жизни.
От шумных войн и подвигов, свершенных
В турнирах и боях, сэр Персиваль[162],
Которого Артур и Круглый Стол
Безгрешным[163] называли, перешел
К невидному и тихому житью
Молельщика, к посту и подаянью,
И, на клобук монашеский сменив
В аббатстве вдалеке от Камелота
