И я горжусь своей к нему любовью.
Так разреши, отец, мне в путь пуститься,
Пусть даже глупой ты меня считаешь.
Я не совсем несчастна, ибо я
Люблю того, кто величайшим стал
И лучшим рыцарем по воле Бога,
Хоть он и не ответил мне любовью.
И все ж благодарю тебя я, видя
Что ты за жизнь мою боишься. Но
Ты действуешь себе наперекор,
Ведь если б я поверила тебе,
То, верно бы, скорее умерла.
Не возражай, прошу, отец мой милый,
А прикажи позвать духовника,
Хочу я исповедаться пред смертью».
После того, как духовник явился
И отпустил ей все ее грехи,
Она, чуть раскрасневшись, попросила
Лавейна: «Запиши мое письмо.
Его тебе сейчас я продиктую».
«Письмо, – спросил Лавейн, – для Ланселота?
Тогда его я с радостью доставлю».
Она ответила: «Для Ланселота,
Для королевы и для всех на свете.
Только письмо я отвезу сама».
И записал посланье сэр Лавейн,
Которое она продиктовала,
А после подписала и свернула.
И молвила Элейн: «Отец, любимый,
Ты – добрый. Ты ни разу в жизни мне
Ни в чем не отказал. Так сделай милость,
Исполни и последнюю мою
Причуду. Положи письмо мне в руку,
Пред тем, как я умру. И пальцы сжав,
Я, мертвая, письму охраной буду.
Потом, когда мое остынет сердце,
Сними меня с постели, на которой
Умру я от любви, постель укрась
Как ложе королевы, а меня,
В наряд мой самый лучший облачив,
Вновь уложи. И прикажи поставить
Постель на колесницу, и свези
К реке, где барка ждать уже должна,
Затянутая черным. И отправь
Торжественно ту барку ко двору
Для встречи с королевой. Уж поверь,
Сама я за себя ей все скажу,
Как ни один из вас сказать не сможет.
А посему пускай сопровожадет
Меня один лишь наш немой слуга.
Умеет он и править, и грести.
Он и доставит ко двору меня».
Тут дева замолчала. И отец
Пообещал: «Исполню все, что просишь».
Тогда она вдруг так развеселилась,
Что братья и отец решили: «Нет,
Она не умирает. Это все —
Игра ее фантазии богатой».
Но миновало десять долгих дней,
А на одиннадцатый день, с утра,
Отец ей в руку положил письмо
И пальцы сжал. Так дева умерла.
И был тот день днем скорби в Астолате.
А следующим утром, на рассвете,
Едва лишь солнце осветило землю,
Торр и Лавейн с поникшими главами
Пошли вослед печальной колеснице,
Как тени, по сверкающему лугу
В разгаре лета, к той реке, где барка
Ждала, затянутая черным шелком.
На барке той уже давно сидел,
Оглядываясь и от солнца жмурясь,
Их старый, преданный, немой слуга.
Два брата ложе с мертвою сестрой
Перенесли на барку с колесницы
И лилию вложили в руку девы,
И шелковый, эмблемами расшитый,
Над ней установили балдахин,
И, в лоб сестру поцеловав, сказали:
«Сестра, навек прощай!» и, повторив:
«Прощай навек, сестра!» ушли в слезах.
Тут встал немой слуга, и поплыла
Покойница под верною охраной
Вверх по реке. И лилия была
В одной ее руке, а во второй —
Письмо. И волосы ее лились
Потоком золотым на покрывало —
Элейн была по пояс им укрыта —
Сама же дева в белоснежной ризе
Лежала, и чистейший лик ее
Прекрасным был. Она живой казалась
И улыбалась будто бы во сне.
Как раз в тот день сэр Ланселот просил
Аудиенции у королевы,
Чтоб наконец-то дар ей передать
Ценой в полкоролевства, за который
Так трудно бился он: убил немало
Других, но чуть было и сам не пал
В борьбе девятилетней за брильянты.
Он обратился с просьбой к королеве
Через ее слугу – согласье дать
На встречу. Королева пред слугой,
С таким величьем каменным стояла,
Что собственною статуей казалась.
Слуга, склонившись низко и почти что
Целуя ноги ей, изображая
Священный трепет, зреньем боковым
Заметил, как слегка заколыхалась
Тень тюлевой вуали на стене,
И, уходя, смеялся в сердце льстивом.
И на террасе, диким виноградом
Увитой с летней стороны дворца,
С которой открывался вид на реку,
Они увиделись, и Ланселот
Сказал, встав перед нею на колени:
«О королева! Госпожа моя!
Прошу, примите в дар брильянты эти, —
За них не стал бы я в турнирах биться,
Когда б не вы, – и осчастливьте друга,
Желающего видеть их браслетом
На самой нежной ручке на земле
Иль ожерельем на прекрасной шее,
В сравнении с которой и лебяжья
Почти что серой кажется. Но это —
Слова всего лишь… Грешен, не дано
Красу мне вашу описать словами.
И все ж дозвольте мне слова любви
Излить, как изливают слезы горя.
Быть может, этот грех простится мне.
Да, кстати, слышал я, что при дворе
Гуляют слухи. В них – ни слова правды.
Мы с вами не супруги, так что нужно
Нам полностью друг другу доверять.
Пускай гуляют… Было ли когда,
Чтоб их не разносили? Не могу
Поверить я, что верите вы им.
Святая, вы всегда мне доверяли!»
Пока он это говорил, Гиньевра,
К нему вполоборота встав, срывала
Цветы и листья с виноградных лоз,
Которые террасу обвивали,
И до тех пор их пред собой бросала,
Пока весь пол вокруг не стал зеленым.
Затем, когда он замолчал, взяла
Холодной и безжизненной рукой
Брильянты, положила тотчас их
На стол, стоящий рядом, и сказала:
«Быть может, Ланселот Озерный, я
Вам верю больше, нежели вы мне.
Связь наша – не супружеская связь,
И хорошо в ней то, что связь такую
Разрушить легче, как сие ни больно.
Уже так много лет я из-за вас
Была недоброй и несправедливой
К тому, кого всегда в душе считала
Всех благородней. Что теперь мне эти
Брильянты? Втрое были бы они
Дороже мне, останься прежним вы…
