Он придерживает её за руку и проводит к окну. Астори нащупывает портьеру, пока Тадеуш держит её за талию.
— Это закончилось.
— Да.
— И мы… мы справились.
— Да, справились, — мягко повторяет он. Астори хмурится. Вспоминает. Осознаёт.
Сердце… насквозь — судорогой.
— А если бы… если бы — нет… ведь здесь были мои дети… мои дети…
В груди что-то толкается, воздух в лёгких спирает, и Астори лишь спустя десять убийственно томительных мгновений понимает, что это — её собственной сердце, кусок мяса, качающий кровь. Он подводит её. Он позволяет себе остановиться. Астори падает назад, дёргая портьеру, падает в объятия перепуганного Тадеуша, хватает его за руку, шепчет белыми губами:
— Мои дети…
И свет гаснет.
Этот день добивает её.
Она уже не чувствует, как Тадеуш бережно опускает её на ковёр, как несётся к двери, как ожесточённо стучится и кричит: «Врача! Врача, королеве плохо!»
Она победила.
Но за победы, как за ошибки, надо платить.
========== 3.6 ==========
Астори чувствует, что загнала себя в ловушку, и что самое страшное — она понятия не имеет, как выбираться. Проклятье. Раз, всего только раз забылась, расслабилась, поддалась минутному порыву, и вот уже между ней и премьер-министром натянулась неловкая напряжённость, разговоры виснут многоточиями и паузами, а встречи становятся торопливыми и смятыми. Он ждёт. Терпеливо, почтительно и мягко, но ждёт того, чего Астори дать ему не в силах. Как бы сильно ни хотела.
Или?..
Она запрещает себе об этом думать. Что было, то прошло. Они взрослые люди и великолепно понимают: то, что случилось в её кабинете, совпадение и не больше. Тяжёлый день, нервы, усталость… всё это наложилось и подтолкнуло их друг к другу. Но один рывок не может преодолеть разделяющую их пропасть: положение, работа, долг… дети. И Джей.
Муж, каждое утро глядящий на Астори из фоторамки.
Она не предаст его.
У Астори холодеют руки и прихватывает сердце (врачи сказали, ничего особенно серьёзного, но прописали капли и наказали следить за собой), стоит ей представить, что она и Тадеуш… что они… никогда. Это даже смешно. Он знает, он, конечно, осознаёт…
Тадеуш осознаёт, можно не сомневаться. А она?
Астори с глухим стоном прячет лицо в ладонях. Щёки пылают. Перестать, перестать немедленно, выбросить из головы! Она бьётся лбом об стол в тщетной надежде стереть воспоминания о том дне, о тёплых ладонях, гладящих её волосы, о нежных пальцах, сжимающих ей локоть, о преданных зелёных глазах и о том, сколько безграничного обожания она в них увидела… Но память — скверная штука. Астори не в силах забыть.
Потому что ей на деле хочется совсем не этого.
Сейчас, спустя три года, у неё наконец хватает духа признаться в этом хотя бы себе.
Или… или почти хватает.
Астори хочет, чтобы Тадеуш был рядом. Всегда. Всегда. Каждую минуту. Она хочет дышать одним с ним воздухом, смотреть на одно солнце, держаться за руки, лохматить тёмные волосы, целовать лучистые морщинки у глаз… Он нужен ей — весь, полностью, целиком, от ушей до начищенных ботинок — необходим, как кислород, и даже немного больше.
Но одного желания недостаточно, чтобы позволить себе это.
Астори кусает до крови губы. Она плохая мать и жена, она не должна… ей нельзя… Нет! Ногти впиваются в ладонь. Нет. Нужно поговорить с Тадеушем и расставить всё по местам. Он наверняка поймёт правильно и не обидится. В конце концов, не может он всерьёз полагать, что… без сомнения, он тоже тогда был взволнован, вот и получилось… то, что получилось. Астори убеждает себя, что Тадеуша мучают совесть и стыд. Они объяснятся, и на душе полегчает.
Но беседа откладывается из раза в раз. Вместо этого Астори начинает избегать премьер-министра.
Сокращает приёмы с двух до одного дня в неделю. Прячет взгляд. Почти не общается с ним в Доме Советов. Спешит в лифт первой и торопливо нажимает кнопку. Тадеуш делает вид, что ничего не замечает, хотя, конечно, замечает всё. Но он слишком тактичен и слишком доверяет Астори, чтобы о чём-то спрашивать или намекать. Он готов ждать. Его терпения вполне хватит на них обоих.
Тадеуша считают сообразительным. Вероятно, природа действительно не обделила его умом, иначе не видать бы ему кресла премьер-министра как своих ушей… или как расположения королевы. Тадеуш сообразительный. Он понимает, что к чему. Её Величество была не в себе: измотана, напугана, она нуждалась в ком-то, кто мог бы поддержать, подставить плечо, согреть… и он оказался рядом. Он выполнил свой долг. На большее… рассчитывать не приходится. Тадеуш не смеет даже думать, что… что они могли бы…
Он только вздыхает и притворяется, будто ничего не изменилось.
Он давал клятву. Он присягал ей на верность — королеве, а не женщине, которую он мечтает спасать и защищать, прикрывать собой от невзгод и нести на руках. Их разделяет всё: традиции, общественное мнение, недовольство народа и козни лордов, но Тадеуш не обратил бы на это внимания, не глядя перешагнул бы через эти мнимые препятствия, рискнул бы своей должностью, репутацией, карьерой, добрым именем, всем, что имел, если бы… если бы не видел: королева этого не хочет.