И он повинуется её воле.
Но Астори сама не понимает, чего хочет. Она теряется в чувствах, плетёт за ложью ложь, обманом оправдывая обман, и тонет в болоте, куда сама себя завела. Да, ей нужен Тадеуш. Да, она желает, чтобы он был рядом, но… как? Как объяснить совести и чувству вины это постыдное желание тепла и ласки? Она любит Джея, всё ещё любит, а позволить кому-то занять его место — значит, признать, что она никогда его искренне не любила. Этого Астори не сможет перенести. Все, во что она верила, за что боролась эти три года — её семья, её любовь к Джею и их детям. А если не было любви… то зачем это?
Эти мысли понемногу сводят её с ума. Сердце стучит неровно и громко, голова тяжелеет, Астори становится рассеяннее с каждым днём, и это замечают даже Луана с Джоэлем, которые, слава Мастеру, почти ничего не помнят о том страшном дне, знают лишь, что их спас «дядя Тадеуш».
Астори перестаёт спать по ночам. Под тёмно-карими глазами залегают мешки, она не слышит половины из того, что ей говорят, и клюёт носом на прениях в Совете. Кошмары не дают покоя. В сновидениях к ней являются то Джей, то Тадеуш, вместе, раздельно, а чаще всего — слитые в единый укоряющий образ. Астори понимает, что дальше так продолжаться не может.
В борьбе с собой она проиграла.
Правда, не в привычке Астори сдаваться так скоро, и она со свойственным ей гордым упрямством делает последний отчаянный рывок — пытается резко отстраниться, обрубить все концы, вернуть то, что происходит между ней и Тадеушем, на прежнюю, удобную, укатанную колею строго деловых отношений. К сожалению, «строго деловыми» их отношения не были никогда. С самого начала в них всыпали чересчур много человеческого участия, доброты и привязанности.
Такое за раз вырвать невозможно.
Тадеуш со своей обычной чуткостью улавливает прохладцу в поведении королевы. Это ранит его. Он не думал, что заслужил подобного обращения — напротив, ему казалось, он вёл себя так сдержанно и вежливо… наверно, недостаточно сдержанно. Но если Её Величество решает, что так надо, значит, он послушается. Тадеуш менее всего желает причинить своей королеве боль. Она и так достаточно натерпелась.
Астори изводит себя до последней степени. Идея отстраниться оказывается провальной: её тянет к Тадеушу только сильней. У Астори опускаются руки, а мысли давят на мозг, доводя почти до сумасшествия. Она пробует винить в произошедшем премьер-министра, тщетно надеясь, что хоть так ей полегчает, но напрасно — сердиться на Тадеуша невозможно, он слишком явно волнуется о ней и пытается исподволь помочь. Вскармливать беспричинную злость очень скоро становится попросту нечем, и она затухает.
Астори всё чаще хватается за сердечные капли.
И она не выдерживает. Выбрасывает белый флаг. Хватит.
Прости меня, Джей, я так больше не могу.
Астори через секретаря переносит их обычную пятничную встречу с трёх часов пополудни на семь вечера. Тадеуш удивлён и слегка встревожен, но расспрашивать не пытается. Королева решила — хорошо. Он освободит вечер и прибудет, во сколько она скажет.
Тадеуш невольно задерживается перед уходом у зеркала: приглаживает непослушные волосы, поправляет свой счастливый галстук, крепче застёгивает наручные серебряные часы. Пора. Над Метерлинком лежат осенние мерцающие сумерки; тусклыми светлячками горят звёзды, похожие на ледяные астры. Пахнет камнем и холодным морем. Стелется сизый туман.
Астори встречает его в гостиной: улыбается, позвякивая серёжками, храбрится и с неестественной бодростью заводит разговор о будущем обсуждении нового законопроекта партии «жёлтых», о суде над бунтовщиками, назначенном на следующий вторник, приглашает изумлённого Тадеуша сесть и достаёт из-под стола бутылку торика.
— Составите мне компанию?
Он не узнаёт её. Астори и сама себя не узнаёт.
— Да… да, Ваше Величество… позвольте, я открою…
Они разливают по бокалам тягучий оспинский торик трёхсотлетней выдержки, сделанный из лучших тёмных вишен; Астори откидывается в кресле, Тадеуш сидит прямо и не сводит с неё глаз.
— За что выпьем? — спрашивает она, щурясь и наматывая на палец волнистую прядь.
— За вас, — не задумавшись, отвечает Тадеуш. Астори улыбается, складки надо лбом расходятся. Плечи расслабляются.
— Нет, господин Бартон… за нас. За Эглерт. Давайте.
Они чокаются с дребезжащим звоном — рука Тадеуша дрожит. Он отпивает лишь чуть-чуть; Астори опустошает бокал, морщится и наливает себе ещё. Тадеуш беспокоится всё сильнее. Королева, очевидно, нездорова.
— Скажите, вы… вы хорошо себя чувствуете?
— О, превосходно. Благодарю. Просто… — Астори описывает бокалом полукруг, — пре-вос-ход-но. Лучше не бывает.
Тадеуш недоумённо сводит брови. Он впервые видит королеву такой… отчаявшейся, безумной и прекрасной. Астори подходит к нему, наклоняется — Тадеуш слышит сухой нежный аромат магнолии и лотоса — и берёт за руку. Он вздрагивает. Её пальцы стискивает его ладонь.
— Пойдёмте.