Мы долго смотрели друг на друга, а потом я проговорил то, что она приняла за извинение. Но тут я допустил ошибку, сказав, что, возможно, он подарил ей серьги только потому, что предполагал, как это разозлит меня. И тогда она поинтересовалась, откуда Регал может знать, что происходит между нами, и не думаю ли я, что она работает так плохо, что не заслуживает такого подарка, как эти серьги. Достаточно сказать, что мы, как могли, латали наши отношения в те короткие часы, когда бывали вместе. Но склеенный горшок никогда не будет таким же хорошим, каким может быть целый, и я возвращался на корабль столь одиноким, как будто и вовсе не был с ней.
В те минуты, когда я налегал на свое весло, безупречно держал ритм и пытался не думать совсем ни о чем, я часто понимал, что скучаю по Пейшенс и Лейси, Чейду, Кетриккен и даже Барричу. В те несколько раз, когда мне удавалось навестить нашу будущую королеву этим летом, я всегда находил ее в саду на башне. Это было красивое место, но, несмотря на все ее усилия, оно совсем не походило на то, чем раньше были сады Баккипа. В королеве было слишком много горского, чтобы привыкнуть к нашим обычаям. Была отточенная простота в том, как она размещала и выращивала растения. Простые камни и голые изогнутые ветки плавника в своей застывшей красоте — вот что было теперь в саду. Я мог бы спокойно размышлять здесь, но это было неподходящее место для того, чтобы нежиться под теплым летним солнцем, а я подозревал, что Верити вспоминал его именно таким. Она все время возилась в саду, и это ей нравилось, но от этого она не становилась ближе к Верити, как надеялась раньше. Она была, как и прежде, красива, но ее синие глаза всегда были затянуты серой дымкой тревоги и усталости. Лоб ее так часто хмурился, что, когда она расслаблялась, на коже были видны светлые линии, которых никогда не касалось солнце. Когда я приходил к ней, она часто отпускала почти всех своих леди, а потом расспрашивала меня о «Руриске» так подробно, как будто о самом Верити. Когда я заканчивал свой доклад, она сжимала губы в твердую линию, отходила к краю площадки на башне и смотрела туда, где сливались море и небо. К концу лета, когда как-то днем она стояла так, я осмелился подойти к ней и попросить разрешения идти на свой корабль. Она, по-видимому, едва слышала меня. Она тихо сказала:
— Должно быть окончательное решение. Так больше продолжаться не может. Должен быть способ положить этому конец.
— Скоро начнутся осенние штормы, моя леди, королева. Мороз уже коснулся некоторых ваших растений. Штормы всегда приходят вслед за первыми заморозками. А с ними придет спокойствие.
— Спокойствие? Ха! — Она недоверчиво фыркнула. — Разве это спокойствие — лежать без сна и думать, кто умрет следующим, и знать, что пираты будут нападать каждым летом. Это не спокойствие. Это пытка. Должен быть способ покончить с красными кораблями. И я намерена найти его.
Ее слова звучали угрожающе.
Король, наконец, позвал меня, и я отправился к нему. Верный обещанию, данному самому себе, я не был в его покоях с того рокового полудня. Его договор с герцогом Браунди относительно Целерити и меня вызвал горечь, которая все еще не прошла. Но вызовом короля нельзя пренебречь, как бы ни разрывала ваше сердце ярость.
Прошло по меньшей мере два месяца с тех пор, как я в последний раз стоял перед Шрюдом. Теперь он послал за мной осенним утром. Я избегал полных боли взглядов, которые при встрече бросал на меня шут. Верити изредка спрашивал, почему я не бываю у короля, но мои ответы были уклончивыми. Волзед все еще охранял своего подопечного, как змея на очаге, а ухудшение здоровья короля больше ни для кого не было секретом. До полудня в его покои теперь никого не допускали. И я решил, что за этим утренним приглашением кроется что-то важное.
Я предполагал посвятить это утро своим собственным делам. Необычно ранний свирепый осенний шторм бушевал уже два дня. Воющий ветер не стихал ни на минуту, и не переставая лил дождь. Выйти в море на открытой лодке значило обречь себя на бесконечное вычерпывание воды.
