Аллес упорно шел куда-то вперед. Голова была пустой и легкой. Несколько раз он спотыкался и падал, но больно ему не было. Однажды он не сразу встал, посидел и посмотрел на звездное небо. Ему показалось, что оно куда-то едет. А когда поднялся на ноги, то ехала уже земля.
— Побили его, — бормотал Аллес на ходу, язык его плохо слушался. — Вот оклемается — и я тоже ему морду начищу. Думает — можно в воду, как щенка? А все смеялись…
Ему вдруг захотелось увидеть чужого дружинника, который побил Меченого. «Я же ему даже спасибо не сказал! — вспомнил Аллес. — Вот свинство!..»
Аллес побрел туда, где стояла лагерем дружина Береста, почему-то уверенный, что не заблудится, и иногда с сожалением отхлебывая из почти опустевшей бутыли.
Уже начинало смеркаться. В полумраке ярко горели костры. Сколько их, Аллес так и не понял: пожалуй, в глазах у него не только двоилось, так много плясало в них огней.
Сидящие у костров люди прекратили разговоры, когда из темноты вышел, шатаясь, мокрый, взъерошенный парень.
— Это… — у Аллеса подкосились ноги, и он упал на колени перед костром. — Зараза… — выругался он, опираясь рукой. — Я не на колени хотел, — пробормотал он, оценивая обстановку. — Я хотел сесть… на чем все сидят.
Снодрек и его товарищи вытаращили на гостя глаза.
— А где тот… который Меченого побил? — продолжал, не узнавая Снодрека, Аллес.
Зоран покачал головой:
— Ты же простудишься до смерти, дурень.
В это время Снодрек подвинулся к Аллесу и тряхнул его за плечо. Парень на сей раз узнал своего защитника.
— А, я как раз к тебе. Ты его хорошо! — стал говорить он. — Погоди, я хотел сказать… спасибо! Ты за меня — как за себя. Я не понял… Почему — как за себя? А, дошло! — хлопнул себя по лбу Аллес. — Ты друг, да? У меня там, — он махнул рукой в сторону своего лагеря, — тоже друзья. Только таких друзей… знаешь… я им больше руки не подам. Трусы. Лихорадку им в бок! Я вообще оттуда уй-ду. Совсем. Только набью морду Меченому.
У Аллеса заплетался язык. Парень хотел встать, и тут же почувствовал, как его поднимают под мышки чьи-то сильные руки.
— Ты куда меня? — отбиваясь, рассердился Аллес.
Он обиженно подумал: что это меня сегодня весь день таскают туда-сюда?
Но Зоран без лишних слов оттащил его в походный шатер. Снодрек тоже влез под полог.
— Стяни с него сапоги, — велел Зоран. — Надо же, как набрался, бедняга. Да на нем сухой нитки нет! Давай, раздевай совсем.
— Смотри, — продолжал Аллес объяснять Снодреку, одновременно стараясь помешать ему стянуть с себя сапог. — Когда за шкирку… смешно, да? Я бы его ногой двинул, но он хрена с два дал. Он сильнее. Но я все равно пойду и буду с ним драться, вот сейчас. Сам буду драться. Ты не думай, что я за тобой спрячусь. Я только сказать хотел — спасибо, друг. У вас выпить еще есть? Нет? Ну, ничего…
Аллес скоро совсем перестал понимать, что с ним делают и прекратил всякое сопротивление. Зоран, укоризненно приговаривая над ним, растер тело водкой. Вместе со Снодреком они переодели своего непутевого гостя в сухое, и Аллес крепко уснул в чужом шатре, укрытый чужим плащом.
Приближался рассвет. Лучина в светце чадила. Ирица не поднимала головы от шитья. Ей надо было спешить. Гонец сказал, что уедет утром. Гонец, что привез в Пристанище вести от Береста.
В сказках Зорана, которые Ирица, бывало, слушала вместе с детьми, говорилось о девице: за одну ночь ей надо было исполнить трудное задание, чтобы выручить своего суженого. Ирице казалось, что и ей так же важно успеть до утра. Делая стежок за стежком, она повторяла про себя: «Пусть он почувствует, как я его люблю. Пусть бы вся моя сила перешла в эту рубашку, защитила его в бою, лучше всякой брони. Пусть в него никакая стрела не попадет. Пусть будет ему тепло… как будто я с ним». Ирица при мысли о Бересте вытирала слезы — они мешали видеть мелкие стежки — и улыбалась.
«А что я ребенка жду — не скажу, — думала она. — Пусть не тревожится за меня. Если узнает, будет рваться сюда — а ведь с войны не уедешь».
Гонцом был один из ребят Снодрека, по имени Горт. Он был весь заляпан дорожной грязью: стояла весенняя распутица. Жители Пристанища сбежалось его встречать, мальчишки вопили: «Горт приехал!».
Уставший до упаду гонец сунул в руки Энкино письмо, и его повели отдыхать. Гонец сказал, что обратно собирается выехать завтра утром.
Энкино во дворе замка влез на широкую плаху, на которой кололи дрова, и стал читать. Это было послание Береста Пристанищу.
Читая, Энкино узнавал руку Береста: крупные, понятные буквы с бесконечным терпением выведенные неуклюжими пальцами. Берест в письме перечислял имена погибших и раненых.
«Мы сражаемся за Годеринг потому, что Годеринг обещал нам защиту, — читал вслух Энкино. — Мы сражаемся за Пристанище. Скоро мы вернемся домой и будем жить мирно. Пахать вам нынешней весной придется без нас. Держитесь, стройте Пристанище, а мы будем его защищать».
