Берест изловчился и оказался верхом на Демоне. Он зажал голову волкодава в своих объятиях, а сам уперся ногами в землю. Медленно, хрипя от усилия, стиснув зубы, Берест задирал морду Демона все выше. Полуволк присел на задние лапы. Вдруг толпа затихла, и вместе с хрипом зверя и человека в тишине прозвучал глухой хруст. Оба борца на площадке рухнули друг на друга, полуволк еще дернулся несколько раз, но человек еще крепче сцепил руки, и оба затихли.
Вдруг Хассем с необычной для него решимостью вырвался из толпы на площадку. Он в два прыжка оказался возле Береста, лежавшего на трупе Демона, нагнулся и быстрым движением повернул его лицо к себе. Жив! А Демон — издох.
Хассем выкрикнул:
— Северянин жив! Он победил! Он голыми руками убил Демона!
Чудилось, будто паренек кричит не о Демоне — полуволке-полупсе, мохнатом звере, которым травили рабов, а о настоящем слуге Князя Тьмы, демоне из Подземья.
Судьба Береста еще не была решена. Серая шерсть Демона была вся в крови — в крови человека, который теперь не мог встать. Вернее всего, северянина вместе с телом собаки оттащили бы в отработанную штольню и завалили щебнем, как на каменоломнях обычно хоронили рабов. Его бы прикончили, а может, по небрежению бросили бы так: он потерял слишком много крови и не выбрался бы из штольни сам. Но дикая выходка Хассема была словно искра, попавшая на трут. Хассема считали на каменоломнях чуток помешанным и не обращали на него внимания. Но теперь его крик подхватила толпа рабов. Даже надсмотрщики, простые наемники из Анвардена, которые ради заработка позволили запереть себя на каменоломнях, с одобрением переглядывались друг с другом: северянин — молодец, на Демона нашелся еще более страшный зверь.
Оглушенный воплем толпы, подхватившей его собственный выкрик, Хассем словно выдохся. Он устало посмотрел на лежащего Береста, сел на корточки, потом встал на колени и подтянул его к себе, стаскивая с трупа Демона. Хассем не сразу понял, куда северянин ранен, так была залита кровью его изорванная рубашка. Берест посмотрел на него помутившимся взором. Хассему почудилось — узнал. Но Берест как-то несогласно качнул головой и снова закрыл глаза.
Ирица, почти не дыша, смотрела на Береста. Будь она человеком, наверное, спросила бы: «Это все — правда?» Но лесовица чувствовала, что правда.
— Этот Демон… он мог тебя на клочки разорвать! Я знаю таких зверей, — сказала Ирица, все еще в ужасе и будто не веря, что Берест сидит перед ней живой.
— А ты-то что дрожишь? Не бойся, Ирица: что прошло — то не страшно.
…В бараке темно. Только что унесли очередного покойника. Мор, что свирепствовал на каменоломнях, еще ни одной жертвы не выпустил из своих когтей.
Подростков и стариков, — всех, у кого не хватало сил работать наравне с мужчинами, — надсмотрщики заставили смотреть за больными. В заразных бараках они чувствовали себя на краю гибели, и некоторые уже слегли. Те, кто оставался на ногах, скоро заметили, что худощавый, черноволосый Хассем не боится жутких судорог умирающих и не бледнеет, когда в последние минуты их скрюченные пальцы вцепляются в его рубашку. «От судьбы все равно не спрячешься», — без выражения повторял иногда Хассем.
Внутри барака было два длинных настила, на которых вповалку лежали больные и умирающие. Среди них и Берест, который после побега и схватки с Демоном свалился в горячке.
Хассем присел на доски рядом с северянином, потрогал его лоб рукой. Берест снова чувствовал приближение бреда. Он открыл блестящие от жара глаза. Хассем спросил:
— Еще одного унесли, видел? К утру тоже кое-кто отмучается… Пить хочешь?
Берест кивнул и приподнялся, чтобы взять из рук Хассема кружку. Хассем придерживал ее, пока Берест пил, и продолжал:
— Скоро многих унесут. Я-то вижу. Да, может, им же и лучше. Как отсюда еще выберешься?..
— Ты хочешь выбраться? — возвращая Хассему кружку, тихо спросил Берест.
— А думаешь, нет? Всю жизнь хочу выбраться: сначала от господина, теперь вот отсюда. Только ведь не выберешься. Кому как суждено.
— Ты пробовал? — Берест приподнял брови.
— Вот ты пробовал — и что получилось?
Берест хмыкнул. Получилось плохо. Он не готовил побег: воспользовался случаем, стечением обстоятельств. Жаль было упускать… Авось кривая вывезет. Но удаль его на этот раз пошла прахом.
— Ты сам никогда не пытался бежать? — снова спросил Берест. — Когда был рабом в городе у хозяина?
Хассем помолчал немного, глядя куда-то в сторону:
— Нет… Не знал, куда, как. Я толком не видал ничего, кроме кухни, — уточнил он. — Я о воле совсем ничего не знаю. И идти мне некуда.
Берест глубоко задумался и опустил веки.
Хассем посмотрел на него внимательно: засыпает?
Берест снова открыл глаза. Его исхудавшее лицо по-прежнему было задумчиво.
— Расскажи-ка еще.
