Берест почувствовал, как чьи-то руки крепко встряхнули его за плечи. Он поднял голову. Перед ним стоял Хассем, как будто соткался вдруг из морозной дымки. В черных волосах его сверкали снежинки. Берест ясно видел близко от себя его усталый, сосредоточенный на чем-то нездешнем взгляд. Так иной раз на вьюжной дороге вдруг наткнешься на сидящего на пне ворона, и он проницательно посмотрит на тебя блестящими темными глазами.
— За что тебя? Что ты сделал? — у Хассема стучали зубы, точно от холода, он стал ощупывать цепи, словно надеялся найти место, где можно их разорвать или разомкнуть.
— Хассем! — в возгласе Береста прозвучала вся горечь и радость встречи.
Тот снова посмотрел в глаза Бересту. С лица Хассема исчезла печать усталости.
— Берест, я должен был найти тебя… Послушай. Ты останешься жив. Все останутся живы. Творец избрал тебя, чтобы дать свободу всем. Ты слышишь?.. Мне нужно было это тебе сказать. Ты не умрешь.
К столбу подходил надсмотрщик. Рабов не водили под конвоем. Но в часы, когда те шли на работы или с работ, надсмотрщики ходили по улицам, следя за порядком. Берест увидел надсмотрщика первым, дернулся, и по его взгляду Хассем догадался, что надо обернуться.
Хассем обернулся, но не отступил, потому что сейчас он не был рабом, а посланником свыше. Плеть свистнула, полоснула его по плечу, потом по лицу. Хассем не закрывался и не бежал. Как он мог бежать, если только что принес Бересту весть о грядущей для всех свободе? Словно дух, Хассем в этот миг на самом деле не чувствовал боли.
Илла забилась в угол нар, прижалась к шершавой стене, нащупала в темноте кота и сгребла в охапку. Во время болезни она стала такой же, как и все женщины в бараке: общей. Илла и теперь защищалась, но рабы, которые были сильнее ее, больше не обращали на это внимания.
Дорогу на скотный двор припорошило снегом, день за днем становилось все пасмурней. Выходя из барака, Илла жмурила от ветра глаза. Иногда она придумывала, что сказала бы Зорану, будь он жив. Но ей все труднее было его представлять.
Порой Илла воображала, что сделал бы Зоран за нее с каждым из этих проклятых рабов и по отдельности, и со всеми вместе. Он бы по бревнышку раскатал их грязный барак! Но потом Илла сама смеялась над собой горьким смехом: вот уж кто ничем теперь не поможет, так это Зоран. Серый кот часто мяукал, его шерсть свалялась и вылезала клочьями.
— Заткни ему глотку! — кричал кто-нибудь из разбуженных ночью рабов.
Утром Илла вставала раньше всех и, озираясь, шла к бочке с водой: умыться, пока остальные спят. Однажды, наклонившись к воде, она услышала за спиной шаги. Не задумываясь, Илла развернулась и плеснула в подошедшего холодной водой из кружки. Послышался визг — это оказалась немолодая женщина. Вода стекала по ее немытым волосам, она с недоумением моргала круглыми глазами навыкате.
Илла больше не плакала с тех пор, как отплакала свое по Зорану. Она чувствовала, что и защищается только по привычке.
В конце концов, разве не все равно теперь, чья она будет?.. Может быть, и отвращение, которое вызывает у нее мертвая хватка чужих потных рук, тоже пройдет? Хорошо бы, думалось Илле, совсем отупеть и стать, как коровы… Коровы на скотном дворе печально смотрели на нее и медленно что-то жевали. Они были похожи на товарок Иллесии по бараку: незлые, грустные и неизмеримо равнодушные ко всему.
Хассема приковали к мельничному колесу рядом с другим рабом, здоровенным, заросшим волосами, еще молодым. Здесь обоим предстояло есть, спать и от рассвета до заката, вращая колесо, ходить по кругу. До конца жизни. За несколько лет мельница доканывала самых могучих людей. Обессилевшего раба снимут с цепей и бросят умирать в шахты. Хассем слыхал, что в пригороде, за рекой, есть огромные отработанные шахты, настоящий подземный мир — и городская свалка.
Надсмотрщик, осмотрев щуплого Хассема, только пожал плечами и подал ему холщовый мешочек.
— На один день!
В мешочке был черный мелко нарезанный корень какого-то растения. Он сильно пах. Хассем не понял, зачем это: неужели есть? Напарник медленно повернул голову, посмотрел мутным взглядом и сказал, с трудом ворочая языком:
— Это жевать…
Сам он постоянно жевал.
Они оба налегли каждый на свою ручку ворота и двинулись по кругу. Наконец Хассем выбился из сил; некоторое время он еще толкал, потом стал спотыкаться. «Главное, я сказал Бересту то, что должен», — повторял про себя Хассем. Но его грызла тревога и боль. «Берест замерзнет до смерти у столба, если и вправду не случится чудо!».
