Хассем вцепился в косяк выбитой двери. Зоран вошел в покой. Берест лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.
Они устроились на ночлег в одном из покоев замка. Камина там не было, и пришлось развести огонь на полу. Поломанный стол и скамьи, сорванные с петель двери пошли в костер.
Берест сидел, безучастно глядя перед собой. Это Хассем усадил его в углу, и Берест так и остался, уронив на колени руки, прислонившись спиной к стене. Его лицо было прежним: живым и открытым. Только взгляд, обращенный то ли в себя, то ли вдаль, застыл. Когда в разбитое окно задувал ветер, шевелил волосы Береста, и надо лбом начинала качаться прядь, Хассему казалось: его глаза вот-вот прояснятся, он стряхнет с себя невидимые оковы, встанет с места и узнает своих. Но ветер вдруг взмел золу, и она осела на бороде и щеке Береста. Он не поднял руки, чтобы отереть лицо. Ирица сама стерла ему со щеки следы золы.
Об участи Энкино они уже знали. Зоран расспросил приятелей-наемников. До сих пор Энкино держали под стражей, не доверяя ему. Теперь скоро должны были отпустить: он сослужил свою службу. Через приятеля Зоран послал ему весточку: ищи нас в замке на втором этаже, мы живы и ждем тебя.
…Была уже почти ночь, когда в освещенном огнем кругу появилась темная фигура. Дверь была выбита, поэтому Энкино вошел без стука.
— Ой!.. — сперва вскрикнула Иллесия, а потом узнала. — Братец! Ты!
Энкино медленно огляделся и молча сел на деревянный ларь, который Зоран пожалел расколоть на дрова: уж больно добротный. Энкино дрожал и кутался в плащ. Он был одет, как знатный человек, и среди своих оборванных друзей казался чужаком.
Ему что-то говорили, он не слышал. Разбитое окно зияло напротив. Стемнело, в дали неба зажглись созвездия — Энкино знал их названия. Пахло дымом. На губах был привкус золы. Энкино принес его с улицы: он долго бродил по горящему городу. Искал… Ему чудился голос Лодии:
«Теперь уходи. Уходи к себе».
«Там нет ничего моего».
«Куда же ты пойдешь?»
«По звездам…»
И на прощанье они не коснулись даже руки друг друга…
Пахло гнилью, сыростью и землей. Сновали крысы. Душа Зорана то погружалась во мрак, то выныривала из мрака. Время шло, а он все никак не мог умереть. Надо же, как долго… Ему вспоминалось, как плакала над ним Иллесия. «Зоран, не уходи. Я ведь правда тебя люблю!». Он успел проговорить в ответ: «И я…»
Зорана сбросили в катакомбы, на городскую свалку. Когда-то здесь добывали алмазы, теперь в осыпающиеся шахты сваливали хлам и тела умерших рабов.
«Иллесия, Илла… — звал Зоран шепотом. — Где ты?». Ему чудилось, что она садится рядом, отирает ладонью его лоб, утешает.
Он не стал бы бороться за жизнь, если бы не Илла. Зоран устал. Придя в себя очередной раз, он ощупал грудь и охнул, наткнувшись на конец стрелы слева под ключицей. Зоран с усилием повернулся на бок, подогнул ногу и потянулся к своему сапогу. Он привык носить нож за голенищем. Рука нащупала рукоять. «Я уж очень здоров, опять меня не добили…»
Встав на ноги, шатаясь, держась стены, Зоран побрел в глубь катакомб. В подземном тупичке ему удалось отыскать сочащуюся с потолка воду. Тогда и поседела его борода — когда Зоран сам вырезал ножом наконечник стрелы из раны. Он остановил кровь известным ему способом: липкой мазью, которую сделал, смешав паутину с землей.
А потом потянулись тяжелые дни между жизнью и смертью. Сперва Зорану не так была нужна пища, как вода. Несколько суток он прятался в глубине, в полузасыпанной шахте, где по стене стекала струйка. Когда у него поднимался жар, он несколько раз отворял себе вену на руке, понимая, что, если потеряет в это время сознание, то уже не очнется.
Зоран не пытался найти людей. Не опасно ли просить у них помощи? Не выдадут ли его всадникам, которые уже один раз без причины пытались его убить? Что теперь с Энкино, с Хассемом, с Берестом, с Ирицей, с Иллой? Как сложилась судьба купца Ринселла и матросов? И даже серый кот пропал… В бреду Зоран шептал: «Я буду жив… Никто не знает, что я жив… Я выручу Иллу». Ему часто чудилось: рана его затянулась, и он уже выбирается из катакомб в город, точно заимодавец к должнику, чтобы предъявить счет за свои обиды и муки, за друзей, за Иллу и за кота.
