Что случилось только что в мастерской? Зачем я вообще туда пошел? Отправился к Ривзу, а притащился в мастерскую для первогодок… почему?
Со злостью ударил кулаком по раковине, разбрызгивая воду.
Заклинание. Девчонка соврала. Все дело в заклинании. Она повторила его и отразила, сумев подействовать на меня! Пробила мою защиту!
Я узнаю правду!
Сбил с полки ровный ряд бутылочек с мылом и пастой. Осколки брызнули стеклянными слезами, один впился в бок. Я с досадой его вытащил, отбросил. Вздохнул. Глянул недовольно на разбитый пузырек. Такие проявления эмоций недостойны фамилии, которую я ношу. Неконтролируемые вспышки агрессии позволяют себе лишь простолюдины. Я же на это не имею права. Отец говорит, что наследник слишком эмоционален и вспыльчив. Эти качества из меня выбивают с детства…
«Наш сын еще молод, Мариус, — с привычной снисходительностью говорила отцу моя безупречная мать — леди Амалия-Долорес. — И он истинный разрушитель. Ты ведь понимаешь, как тяжело ему контролировать ярость. Вспомни себя в двадцать пять лет. И прояви… понимание…»
Понимание? Отец никогда не страдал подобными слабостями. У отца вообще нет слабостей.
Я усмехнулся.
На моем языке вкус девушки, прикосновение к которой более чем недостойно. Да это то же самое, что копаться в отбросах!
Я почти видел, как презрительно сморщила бы совершенный носик моя мать, узнай она об этом, или как разочарованно посмотрел бы отец. Вопиющее бесчинство.
Вот только мне почему-то хочется снова ощутить этот затухающий вкус, окунуться в него, распробовать. Я никак не мог распознать нюансы. Шоколад? Какой-то экзотический фрукт? Или цветок? Сладость ванили, немного терпкости…
Желание. У пустышки был вкус желания. Почти невыносимый…
Руки зачесались от желания швырнуть в стену что-нибудь еще.
Проклятие какое-то!
Это было первое, что я подумал, когда все началось. Проклятие. Заклинание. Чужая навязанная воля. Что угодно! Но вмешательства не было, и это пора признать. В том, что со мной происходит, нет чужого и злого умысла. Это подтвердил опытный и очень дорогой заклинатель, к которому я тайно обратился. Это подтвердил Аодхэн. И если в первом я еще мог усомниться, несмотря на его статус и кучу регалий, то во втором — нет.
— Ни единого признака чужой магии или вмешательства, — с привычной усмешкой произнес Аодхэн. Хотелось не поверить. Но, увы… Аодхэн не ошибается.
Но если меня не прокляли, то в чем дело? Что происходит?
Взгляд зацепился за серебристый диск в распахнутом шкафу. Чаронометр. От одного вида этого предмета стало не по себе. А ведь раньше… раньше! Первые годы после пробуждения потенциала я брал измеритель с предвкушением. И испытывал тайный восторг, наблюдая, как ползет по цифрам черная стрелка. Потом привык, конечно. И стал относиться к собственному потенциалу так, как учил отец — со спокойным достоинством. Я заслужил черный сектор. Правом рождения, правом принадлежности к великим Вандерфилдам! К основателям Королевства! К тем, кто издревле стоят у трона, тем, на чьей мощи держится королевская власть Тритории.
И я собирался стать в ряд своих предков с высоко поднятой головой и осознанием ответственности и силы, которой наделен. Я желал стать тем, кем будет гордиться семья! Перед кем склонятся головы сильнейших заклинателей!
Разве я мало сделал для этого? Разве не нес свою фамилию с честью?
Лучший студент ВСА, выдающиеся достижения, обучение по углубленной программе!
Я достоин, раздери все бездна! Достоин! Я лучший!
Был.
Переступил босыми ногами, не замечая, что топчу стекло.
В прошедшем времени. Потому что с некоторых пор я боюсь чаронометра. Боюсь проклятого куска зеркала со стрелкой!
Процедив сквозь зубы ругательство, от которого отец наверняка поджал бы губы и наградил еще одним презрительным взглядом, я рывком выхватил измеритель и прижал к руке. Стрелка качнулась. И на миг показалось, что она не сдвинется вовсе. Так и останется на жалком нуле… На висках выступила испарина, во рту стало горячо. Кровь. Я прикусил щеку. Соленая кровь смыла вкус девчонки из Котловины, и я ощутил облегчение. Так лучше…
И снова посмотрел вниз, на чаронометр. Словно нехотя стрелка двинулась отмерять единицы. Сердце колотилось об ребра, давило в горле.
Десять… двадцать… тридцать…
Я всегда измерял потенциал десятками. Жалкие единичные деления — это для неудачников.
Сорок.
Дышать чуть легче.
Красный сектор. Как же медленно она движется! Проклятая стрелка!
— Ну, давай же, тварь! — процедил сквозь зубы. — Ползи!
Шесть десятков.
Семь.
Семьдесят пять.
В последний раз на этом диске я увидел цифру, которая сломала годами тренируемое спокойствие.
Семьдесят семь. Не девяносто девять.
А семьдесят семь, будь оно все проклято!
Семьдесят шесть… семь… восемь…
Восемь десятков.
И дальше…
Стиснув зубы, смотрел. Не верил. Глотал кровь.
Выдох…
Нет, мой привычный потенциал не вернулся. До прекрасной цифры «99» стрелка так и не доползла, замерев на восьмидесяти двух. Но единиц стало больше! Больше!
