— Да, какая разница, кто его привёз? Погрузили с другими дарами, вот он и прибыл, — рассуждает Джакопо, — может, никто не в курсе, что свинец ядовит. Мы не знаем, и они там, в Астурции не знают. Иначе непонятно, на кой чёрт Югонду травить Ригондо, когда дело сладилось? Я ведь прав, Берти? — уточняет у Кости, — сладилось?
— Может, не будем об этом? — я чего-то не догоняю, но у Костика в глазах тревога и мольба. И мне это совсем не нравится,
— Что за дело? — вижу, Джакопо не решается прояснить ситуацию, пристаю к любимому, — Берти, скажешь, всё-таки? — а он молчит, как партизан на допросе.
— Свататься он ездил, — старик не выдерживает и Костю ещё укоряет, — ты не прав, сынок, что скрыл, она всё равно бы во дворце узнала.
У меня кусок в горле встал ни туда, ни сюда, и аппетит разом кончился. Прокашлялась, запила,
— Спасибо, Пеппе, я спать! — ухожу ровной походкой, ни один мускул не дрогнул, а душа упала. Кто бы только знал, какая тяжесть неподъёмная эта душа! Тяжелее любого камня, любого огромного монолита! А говорят ещё, что нет такого органа — душа! Может, и нет, пока порхаешь бабочкой от счастья, а когда несчастьем прижмёт, тогда этот орган очень хорошо чувствуется пудовой гирей в груди и на горле удушающей петлёй. И даже не понятно, что мешает сделать нормальный вдох, петля на горле или эта тяжесть…
— Тань, прости! — Костик врывается на мою половину, — это когда, было-то! Я ещё тебя не знал! Это до того, как провалиться в портал!
— Чего ты не знал? Что у тебя есть невеста? Я спрашивала не один раз! Ты мне вот это когда показывал, — корону изображаю на затылке растопыренной пятернёй, — её имел в виду? А потом, когда заговорил, сто раз сказать мог! Мог?!!
— Мог, — вздыхает сокрушённо, потом головой мотает, — не мог! Понимаешь, Тань, не мог я такое сказать, потому что не нужна она мне! Какая может быть невеста теперь, когда ты у меня есть?
— Ты ей отказал? — уточняю, хотя ответ предельно ясен, когда бы он успел?
— Нет…
— Значит, у тебя до сих пор есть невеста, и это не я. Поэтому отправляйся на свою половину, делать тебе здесь нечего! — даже говорить такие вещи больно, а как одна останусь, если послушается, вообще, не представляю.
— Ты меня бросаешь? — интересный вопрос,
— Чтобы кого-то бросить, сначала надо этого кого-то заиметь! Я лапшу с ушей сбрасываю! Вот, как это называется! Завтра, так и быть, смотаюсь ещё раз во дворец, раз уж обещание дала, да и Валерию с папочкой твоим жалко, а потом, будь добр, найди возможность отправить меня в Оберон. И можешь не провожать, подберу какой-нибудь камень потяжелее, как Му-му, и Бог даст, долечу до дома.
— Не злись, богинюшка, — пытается поймать меня за руки, вырываюсь, отталкиваю, обида душит,
— Ты, когда обрадовать меня планировал? Когда на троне усядешься? Спасибо, боевая подруга, можешь при мне остаться фавориткой! Ну, конечно, как ты там сказал: дурная, но прикольная! Ради забавы, вместо шута? А по политическим соображениям в жёны принцессу астурскую взять?
— Вообще, говорить не планировал, — стоит передо мной, как двоечник, спрятавший дневник, — отправил бы в Астурцию отказ с откупными дарами, и дело с концом. Только сейчас как отправлю, если я — не я?
Понимаю, что вроде бы дело говорит, не было времени и момента, чтобы отказаться, но червячок сомнений уже уютно обустроился в уголке моей души и замечательно справляется с её отравлением. Теперь каждое слово, сказанное Костей, каждое признание буду делить на два. И ничего с этим не поделать, радостная лёгкость пропала, та самая эйфория, которую называют розовыми очками, поблёкла и смылась, уступив место горькой серой реальности,
— Я всё поняла, мне надо побыть одной, свыкнуться с новыми обстоятельствами, — холодно, спокойно, — спать буду на своей половине, — сказать-то сказала, но стало только тошней.
Он кивнул, подошёл и сжал в объятьях, крепко, жарко, но только на миг, чтобы успеть поцеловать в макушку, прошептать,
— Я всё исправлю, любимая, только не исчезай, — и уйти.
И вот как я теперь засну?!
К утру готова удавить Джакопо за его правдивость! Сон не приходит. Так, проваливаюсь ненадолго в тревожную дрёму, и всё. И подушка жёсткая, и кровать холодная, одинокая! А ещё, всё время мерещатся шаги за дверью, подойдут, постоят, тяжёлый вздох, отойдут… или не мерещатся?
Чтобы чем-то заняться, перебираю Жюстинин короб, ничего подходящего от отравлений, ничего конкретного. Только и нашла общеукрепляющую настойку, хуже не будет. Но по уму, надо бы Ригондо антидототерапию провести по серьёзному…
Завтракаем молча, каждый носом в своей тарелке. Непривычно. Такого отчуждения не было у нас с Костиком даже в самом начале. А ведь мне его не хватает. Так не хватает, что еле сдерживаюсь, чтобы не коснуться, не прижаться. Он — моя зависимость и, наверное, уже плевать, кем хочет меня видеть при дворе: королевой или шутихой.
Но какой-то жёсткий принципиальный стержень внутри, держит и напоминает, сколько было потрачено доверия впустую в прежней жизни, сколько обидных осечек и обмана пришлось пройти. Так неужели я ничему не научилась?
