– Кул
Без стука в дверь вошел низкорослый мужчина с вязанкой дров. Когда он удивленно уставился на гостей, стало видно, что он настолько молод, что у него еще не растет борода. Юноша был одет как и другие советские люди: старый залатанный ватник, старая шапка-ушанка с наполовину оторванным ухом, старые стоптанные сапоги, из которых торчали края мятой газеты, заменявашей носки. Старуха начала говорить, а Фейгин переводил:
– Это внук их старшей сестры, которая умерла во время войны. А родители его погибли на войне.
Старуха заговорила с юношей, очевидно, объясняя, кто такие пришельцы. Поль расслышал уже закомые ему слова «Красный бор». Остальное было невразумительно, но в общем понятно: какие-то иностранцы, говорящие на непонятном языке, идут пешком в колхоз «Красный бор». Тут юноша повернулся к французам и сказал:
– Здравствуйте. Гутэн морген.
Когда ему ответили на приветствие, он улыбнулся, спросил:
– Спацирэн?
Фейгин ему что-то ответил, и только после этого юноша положил вязанку дров на пол у печки. Он что-то сказал старухе, та что-то спросила, и между ними началась перебранка.
– Переводите, – вполголоса, но строго сказал Поль, и Фейгин безропотно стал переводить:
– Юноша спросил, где его новый ватник. Бабушка спросила: зачем. Юноша сказал, что в клубе будет кино. Бабушка возразила: завтра юноше надо вставать в пять часов утра, чтобы занять очередь в магазин. С утра в магазин привезут сахар.
Поль попросил Фейгина:
– Спросите его, работает ли он где-нибудь.
Фейгин спросил и перевел ответ. Юноша работал в колхозе на молочном сепараторе. Теперь не работает. Ждет, когда на следующий год его заберут в армию. Старуха вдруг стала слезливо громко причитать. Вторая старуха стала ей вторить. Фейгин перевел: они горюют, что внук их бросит. Поль спросил:
– Сколько лет надо служить в армии?
– Три года, – ответил Фейгин. – Только после армии он сюда не вернется. Отслужившим солдатам после армии разрешают поехать в любое по выбору место. Этот юноша, конечно же, поедет в Ленинград, или Москву, поступит на завод, там ему дадут место в общежитии, а потом он получит прописку.
– Если так будут поступать все юноши, – сказал в недоумении Поль, – то в сельской местности не останется мужчин. Так?
– Некоторые возвращаются домой, – вяло ответил Фейгин. – Некоторые юноши женятся до армии и возвращаются к женам, некоторые привязаны к родителям. Кажется, носки наши и ботинки просохли. – И уже с нескрываемой тоской Фейгин сказал: – Пойдем дальше, в «Красный бор».
Полю не нужен был больше колхоз «Красный бор» и, тем более, какие-то партизаны. То, что нужно было ему увидеть, он уже увидел. И когда они обулись, Поль предложил:
– Лучше пойдем обратно на поезд.
Никто не возразил, а Фейгин даже не обрадовался. Вероятно, он простудился и все время сморкался в платок. Когда они стали прощаться, вторая старуха торжественно повторила:
– Кул
И Поль запомнил эти два русских слова. Юноша на прощание сказал французам:
– Ауфидерзейн.
Вероятно, во время оккупации все лужане усвоили некоторые немецкие выражения, и этот юноша считал хорошим тоном обращаться к иностранцам на немецком языке. Когда они выходили из дома, один из охранников, который постарше, вдруг раздраженно заговорил.
– Переводите, – тут же напомнил Фейгину Поль, и Фейгин безропотно стал переводить слова охранника, говорящего:
– Не верю я в этих партизан. Лужане – шкуры. При немцах им здесь хорошо жилось. Я слыхал, Лугу взяли два фашистских мотоциклиста. Немецкие связные. Заблудились на местных дорогах и случайно заехали в Лугу. Наши, блядь, при виде двух немцев бежали без оглядки. А настоящие немецкие подразделения пришли только на другой день. И никаких боев здесь не было. А когда пришли наши, лужане не очень то и обрадовались. Шкуры. Надо было еще тогда их перестрелять к ебени матери.
– Что такое «наши»? – спросил Поль.
– «Наши солдаты», «наши люди», – объяснил Фейгин.
Конечно, Фейгину этого текста нельзя было переводить. Это было явное нарушение инструкций Смольного. Но Фейгин был в таком состоянии, что ему было не до инструкций.
