– Чтобы у тебя был портрет твоего отца. У меня тоже есть портрет моего отца. Их ни в чем нельзя винить. Они имели право на свои чувства, на свою личную трагедию. Они погибли в один и тот же день. Поль, я понимаю твоего отца, особенно теперь. То, что было между ними, это их личная жизнь. Они не могут стоять между нами. У нас с тобой совсем другая жизнь, отдельно от них.
– Марго, ты ничего не знаешь.
Она продолжала удивленно смотреть на него.
– Чего я не знаю?
– Это я убил Томаса.
Выражение лица ее не изменилось.
– Как это? – недоуменно спросила она.
– Я застрелил его из дамского браунинга.
– Как это? – повторила она упавшим голосом.
Поль всегда умел отгонять неприятные мысли и неприятные воспоминания. Но самое неприятное все же оставалось в памяти, хотя никогда не выпускалось наружу. И теперь это все он должен был сказать. Иначе нельзя.
– Я тогда ненавидел Томаса. Мне было одиннадцать лет. У папы были любовницы, но это было несерьезно, потому что их было несколько. А Томас, это было серьезно. Мама спросила, если она расстанется с папой, с кем я захочу остаться: с ней, или с папой. И я очень кричал и злился.
Говорить было трудно. Поль перевел дыхание и продолжил:
– Мама уехала с археологами на Моореа рисовать развалины храма. А мы с папой поехали на быстроходном катере на Анаа смотреть, как добывают жемчуг. Там жила папина любовница. Ее отец держал команду сборщиков жемчуга. У них был гидроплан и яхты. На остановке в Мехетиа сообщили, что с востока идет ураган, и мы с папой вернулись на Таити. В доме не должно было никого быть. Когда мы пришли к дому, двери оказались не заперты, а мы их заперли перед отъездом. На Таити двери не запирают, но среди завербованных приезжих случаются воры. Папа сразу пошел в кабинет проверить, там у него был железный шкаф с деньгами и документами. А я остался в передней. Я достал из корзины для зонтиков дамский браунинг на всякий случай. У нас по всему дому были пистолеты, даже в кухонном столе. Тут из внутренней комнаты вышла мама. Она была в длинной накидке в стиле Полинезии. Она дома так часто одевалась. А за ней вышел Томас. Он увидел у меня пистолет и быстро подошел. Я увидел на нем белый пиджак, надетый на голое тело. Больше на нем ничего не было. Он нагнулся ко мне, сказал: – Дай сюда, – и протянул ко мне руку. И я выстрелил. И сразу вбежал папа, тоже с пистолетом. Томас был мертвый, а я очень кричал. Я кричал, что я не виноват, что это не я, что это нечаянно.
Поль замолчал, чувствуя сухость во рту и в горле. В глазах Марго был ужас. Если для Поля это было тяжелое воспоминание, то для нее это должно было быть жуткой очевидностью, будто она все это только что увидела. Она ударила ладонями в его плечи, сказала в отчаянии:
– Зачем?
Потом она еще раз толкнула его ладонями в плечи и повторила уже безнадежным тоном:
– Зачем…
Она пошла к двери странным осторожным шагом: будто шла по льду и боялась поскользнуться. Поль смотрел ей вслед. Она уходила. Все кончилось. Она вышла, а Поль еще некоторое время стоял на месте. Никаких мыслей. В голове была пустота. И вокруг было пусто. Такое же чувство он испытывал тогда, в детстве, когда один очутился на коралловом атоле. Но здесь была мама. Поль прошел через коридор и гостиную. Мама была в столовой. Она меняла воду в вазе с цветами. Увидя Поля, она поняла: что-то случилось. Она выпрямилась, глядя на Поля. Он сказал:
– Марго все знает. Я рассказал ей.
Мама подошла к окну. На подоконнике лежала пачка сигарет. Мама закурила. За окном открывался вид на отель де Сюли. Глядя в окно, мама сказала:
– Поль, ты спросил, почему мы ходим в Нотр-Дам, а не в Сен-Поль. Когда я привезла Марго в Париж, ей было восемь лет. Она сразу пришла в восторг от Парижа. Я тогда начала писать портрет Томаса. Однажды, гуляя, мы зашли с ней в Нотр-Дам. Мы там поставили свечи в память о погибших. Каждая по три свечи: Томасу, Жоржу и тебе. С тех пор мы стали прихожанами Нотр-Дама, и религия вошла в нашу жизнь.
Полю было понятно: три свечи по трем погибшим, а он один из троих остался жив. Мама подошла к Полю, поцеловала его в щеку, вышла. Поль понимал: она пошла к Марго, ее нельзя было оставлять одну. Вероятно, мама будет говорить ей о гармонии.
Весна еще не наступила, но сосульки, свисающие с карнизов домов, таяли на солнце. Поль в легком свитере бежал вдоль Риволи. Бег отгоняет всякие мысли. Бежать хорошо. Свернув на улицу Ренар, он уже не стал обегать вокруг квартала, а быстрым шагом углубился в знакомые трущобы. Он теперь твердо знал, что если ему на пути попадется человек с фотокамерой, он без предупреждения ударит его кулаком в челюсть, даже если это не репортер, а случайный турист. Но человека с камерой не попалось, и Поль уверенно прошел под арку с дверью, над которой висел красный фонарь, похожий на церковную лампу. В прихожей на своем месте сидел усатый мужчина за чашкой кофе.
– Добрый день, мсье Антуан, – сказал мужчина.
Когда Поль вошел в гостиную, хозяйка с улыбкой сказала:
– Добрый день, дорогой Антуан. Подождите немного, Жанет переодевается.
