— Ты… Т-ты ч-что… Т-того? — заикаясь, спросил он.
Вся поверхность его тела вдруг собралась гусиной кожей и покрылась холодным потом. Не глядя, он выдернул кинжал и почувствовал, как под рубашкой побежал теплый ручеек. Его еще сильнее замутило, он отбросил кинжал в сторону и медленно сполз по стойке на выбитую копытами подстилку из соломы.
Обычно после полудня, часам к двум, когда воздух густел от невыносимой жары, Йон-воевода со своими латниками перекочевывал из рощи на веранду “таверны Мамы-Разбойничихи”, где все от пуза пили холодно-терпкий, с погреба, компот. Но сегодня, после этого злополучного случая с Камилом (тетка Ага еще неделю назад просила, чтобы его, по приезду в село, Йон принял в свою ватагу, и обещала по этому случаю устроить пир-сабантуй с горами пирогов и реками компота), идти в “таверну” на кружку компота почему-то не хотелось. А если говорить точнее, то было просто совестно. Поэтому все разбрелись по лужайке, кто куда, и расселись под деревьями в тени.
Йон внешне сохранял полное спокойствие. Он, конечно, чувствовал на себе косые взгляды ребят — мол, устроил театральное представление, — но старался не подавать виду. Глупо в общем-то получилось. Но что он теперь мог поделать?
И все же кое-что, чтобы хоть как-то попытаться уладить отношения с Камилом, Йон-воевода предпринял. Вслед за ним он послал Стригу с его отрядом лазутчиков, чтобы они проследили, куда он направится, что будет делать в роще, и по его возвращении вовремя предупредили отряд. Может быть на обратном пути просьба тетки Аги как-нибудь и утрясется…
Нарочный от Стриги вынырнул из кустов неожиданно быстро, и Йон вздрогнул.
— Ну, что? — почувствовав что-то неладное, встревоженно спросил он.
Нарочный шумно передохнул и начал старательно косить глазами в сторону.
— Понимаешь, Йон, мы шли за ним до самого замка…
— Понимаю! — раздраженно заорал Йон. — Все понимаю! Упустили?! Шляпы! — Он оттолкнул нарочного и, вскочив на ноги, закричал на всю поляну: — Подъем! Кончай привал!
— Живле, — сказал кто-то глухим голосом, затем послышалось журчание воды и на лоб легло что-то мокрое и холодное. Камил открыл глаза. В помещении висел сгущенный, сырой, пахнущий плесенью и грибами полумрак. Он тяжело давил на Камила мокрым грязным покрывалом, пропахшим попоной.
— Вот уж и гляделками лупает, — пробурчал все тот же голос, и Камил увидел, как над ним наклонилось чье-то лицо, заросшее рыжей, неопрятной бородой до самых глаз. От испуга сердце у него екнуло и он, резко отклонившись в сторону, сел. В голове сразу зашумело, перед глазами поплыли круги.
Откуда-то из-за изголовья топчана, на котором сидел Камил, появилась женщина в длинном, до пят, грубом домотканном платье. Она мягко обняла Камила за плечи и, приговаривая: “Ну, что ты, что ты… Что ты? Тебе лежать сейчас надо. Что скажешь-то?” — попыталась его уложить.
Камил прилег и ему сразу стало легче, только что-то сдавливало грудь да неприятно зудело в боку. Он скосил глаза и увидел, что рубашка на нем расстегнута нараспашку, причем некоторые пуговицы вырваны с мясом, а грудь стянута серым куском материи. Он сразу вспомнил Козинский замок, лохматого мальчишку-звереныша, злополучный кинжал в его руке, и снова вскочил на топчане.
— Эн, прыгает, — усмехнулся бородач и охватил его за плечо корявой узловатой рукой. — Прыткий. Кто таков?
Камил испуганно огляделся.
— Камил, — сдавленно сказал он осипшим голосом.
В комнате было темно, как в подвале, даже противоположных стен не было видно. Свет пробивался сюда сквозь маленькое окошко, затянутое чем-то белым и полупрозрачным как бумага. Собственно, окно не пропускало свет, а само светилось, бледнело, только для самого себя — как гнилушка в сырую, но теплую осеннюю ночь.
— Ками-ил, — протянул бородач. — Имя-то какое-то чудное. И одет по чудному. — Он выпрямился на табурете, набычил голову и из-под бровей опек Камила взглядом. — С псами-рыцаря ми пришел? Али как?
Камил заморгал глазами. Он ничего, ровно ничегошеньки не понял из этой тарабарщины.
— Ну, чего лупаешь на меня? Отвечай!
— Дядь, не трясите меня, — протянул Камил. — Что я вам сделал?
— Что он сделал! — хмыкнул бородач, но плечо все-таки отпустил. Он обернулся назад и сказал куда-то в темноту:
— Слышь, Борта, он спрашивает, что он сделал!
Из полумрака вынырнуло лицо того самого мальчишки в лохматой безрукавке и злорадно уставилось на Камила.
— Может он из князей каких, — робко сказала женщина. — Сукня на нем-то вон какая тонкая…
— Да лазутчик он! — яростью опек Камила мальчишка. — Я его сразу, собаку, раскусил, как он только на стену влез!
— И никакой я не лазутчик! — крикнул Камил. — Сами вы тут… Какие-то… — Он хотел дать более точное определение, но удержался.
