Вечер в вагоне-ресторане прошел чудесно. Там подруги познакомились с симпатичными парнями (они представились инженерами, но, судя по их заскорузлым промасленным рукам с невыводимыми пятнами, были всего-навсего бульдозеристами), которые ехали в санаторий по профсоюзной путевке. Катя назвалась Дианой, а Полина — Эльзой. Девушки сообщили, что обе они по профессии артистки, что в общем-то было недалеко от истины.
— О, мы вас где-то видели! — восхитились новые знакомые.
— В кино, конечно, — усмехнулась Катя, — я не раз снималась в художественных фильмах.
Новые знакомые угощали девушек вином «Черные глаза» и черствыми пирожными с белковым кремом, навязчиво предлагая продолжить так хорошо начавшийся вечер в купе. Однако вероломные подруги, воспользовавшись минутным замешательством бульдозеристов, бежали от докучливых ухажеров и заперлись в купе, громко хихикая.
Через минуту раздался громовой стук в дверь. Еще в самом начале вечера девушки по дурости рассказали своим поклонникам, в каком вагоне они едут. И вот теперь кавалеры настырно ломились в двери, требуя продолжения банкета. Девушки испуганно затихли, а дверь купе затрещала под напором мощных бульдозеристских тел.
Беглянок спас проводник. Он пригрозил пылким ухажерам, что вызовет милицию на станции, и вскоре все стихло.
Подруги лежали в темноте и тихо беседовали. Полина жаловалась, что в семье ее не понимают. Как это ужасно — семейная жизнь, особенно в таком городе, как Барнаул, где даже масло по талонам и совершенно не с кем обсудить последние культурные новости. И что если бы она могла начать новую жизнь, то она непременно уехала бы в такой город, как Москва или Ленинград.
— Москва — это ерунда, — авторитетно заметила Катя. — Там одни подлецы собрались. Представляешь, целых восемь миллионов человек — и ни одного нормального! Все или придурки, или подонки, или сволочи. Я уж там нахлебалась во как! Знаю…
— А у тебя там был с кем-нибудь роман? — Поля страсть как любила душещипательные любовные истории.
— Был… — туманно ответила Катя. — У меня в Москве был такой роман, что я после него до сих пор ни на одного мужика взглянуть не могу.
— И кто он был? Что за человек?
— Он… он необыкновенный! Он певец, артист, — проникновенно начала Катя дрожащим голосом, — он играет в Театре на Таганке, у него потрясающие песни. Когда поет — душа переворачивается.
— Как его зовут? — возбужденно расширила глаза Поля.
Катя сделала вид, что не расслышала вопроса. Ответ подразумевался сам собой. И конечно, Полина догадалась!
— Мы познакомились на вечере у друзей. Сначала он показался мне совсем неинтересным, но потом наши глаза встретились и…
— Что, искра, да?
— Да… А потом все так закрутилось. Но ведь ты знаешь, он женат, хотя жену совсем не любит…
— Марину Влади! — восхищенно прошептала Поля.
— Да… И нам пришлось расстаться. Я до сих пор не могу смотреть ни на кого, просто с души воротит. По сравнению с ним все кажутся такими мелкими, пресными.
— Да уж! — вздохнула подруга. — Я тебя понимаю. Помолчали. Мимо окна пробегали полустанки с блуждающими синеватыми фонарями, вплотную к железнодорожной насыпи подступали темные леса, а потом отбегали в степь, давая дорогу просторным полям с редкими огоньками безымянных деревень.
— Я после него никого не полюблю! — внезапно с жаром проговорила Катя.
Она сама верила в рассказанную ею историю.
Поля молча смотрела в потолок на тлеющую спираль неяркой лампочки.
— Да-а, — многозначительно вздохнула она и внезапно призналась:
— А мой муж — шофер на «КамАЗе». И свекровь в хозяйственном магазине работает. А я воспитательница в садике. А ты счастливая, Катька!
Ее собеседница глухо молчала.
Таня пришла с работы и с облегчением убедилась, что падчерицы нет дома.
«Умчалась на гулянку, наверное», — неприязненно подумала она. Ну и хорошо!
Значит, хоть один вечер обойдется без нервотрепки.
Вымыв руки, Татьяна сгрузила в холодильник бутылки с кефиром и мороженую камбалу и куснула ароматную булку, присыпанную сахаром. Наступил самый блаженный, самый сокровенный момент вечера. Она подошла к шкафу и чуть-чуть приоткрыла зеркальную дверцу.
Сейчас самым заветным ее желанием было провести ладонью по шелковистой глади любимого пальто, а потом втянуть носом, точно аромат чудесных духов, удивительный запах натуральной кожи. После этого тайного ритуала она чувствовала себя счастливой, настроение повышалось, хотелось петь и танцевать в комнате. Порой Таня, не удержавшись, доставала пальто и, несмотря на жару, примеряла его перед зеркалом, сияя восторгом. А потом аккуратно вешала его на плечики, бережно расправляя складки, и любовалась матовым мерцанием тонкой кожи.
Вот и сегодня она приоткрыла дверцу и втянула носом аромат, еще сохранившийся в шкафу, а потом протянула руку, жаждавшую шелковистого кожаного прикосновения.
Рука ткнулась в пустоту. Пальто не было.
Таня широко распахнула дверцы, включила зачем-то свет.
Его все равно не было!
Она метнулась в другую комнату, в прихожую — ничего!
Тогда она все поняла, бессильно опустилась на пол и заплакала, закрыв лицо руками.
