– Да, Моджо такой. Он не то чтобы очень бдительный.
– Да он на транквилизаторах!
– Он счастливый пес!
– Из счастливых псов выходят плохие охранники. Нужно купить тебе ротвейлера.
Мне сразу представляется стокилограммовый монстр, скалящий на меня свои огромные слюнявые клыки, пока я сплю.
– Точно нет.
– Тогда хотя бы заряди ружье.
– У меня нет патронов.
Вздох Кейджа выражает крайнюю разочарованность моей неготовностью к возможному вторжению.
Я стараюсь выдерживать максимально легкий тон:
– По крайней мере, ближайшие три недели я точно буду в безопасности. Так что все.
Снова недовольное ворчание. Закинутая на меня рука крепко стискивает мою талию.
Я чувствую, как работает мозг Кейджа, переваривая услышанное. Мои слова не должны были прозвучать двусмысленно, но, возможно, так и вышло. Как будто я упрекнула его в том, что он не может бывать здесь чаще. Как будто пытаюсь внушить ему чувство вины.
Когда я открываю рот, чтобы объясниться, он останавливает меня:
– Я знаю, что это не наезд.
Я шепчу:
– Ладно. Хорошо.
Однако его тело все еще напряжено. Я почти уверена, что он сжимает челюсти.
– Но я гарантирую, твое терпение будет вознаграждено, – говорит Кейдж низким голосом. – Тебе нелегко соблюдать эти условия.
Мое сердце замирает. Я закусываю губу, чтобы не спросить его о том, о чем мне хочется, но в итоге не сдерживаюсь и все равно шепчу:
– А тебе легко?
Кейдж медленно вдыхает и выдыхает, уткнувшись лицом мне в шею. Почти касаясь губами моего уха, он шепчет:
– Это чертова пытка, детка.
Я замираю в ожидании, но он не вносит никаких предложений. Не говорит о возможности как-то поправить ситуацию. Неважно, насколько тяжело нам видеться лишь время от времени, похоже, что все так и будет продолжаться.
Потому что по какой-то причине Кейдж не хочет менять статус-кво.
Предполагается, что для моей безопасности. Но не настолько же я уязвима здесь, где мне в затылок дышит полиция, а обезумевший бывший следит за мной черт знает с какими идеями в голове после того, как я сыграла с ним в Энни Оукли?[1]
Может быть. А может быть, и нет. Я никогда не узнаю, потому что Кейдж никогда мне не скажет.
От этой мысли становится невероятно паршиво.
Когда я со вдохом зарываюсь лицом в подушку, Кейдж тихо произносит:
– А что, если?..
Мои глаза распахиваются, а сердце колотится в груди.
– Что, если что?
– Что, если я переселю тебя поближе ко мне? В Нью-Джерси есть очень милые пригороды…
–
– Тогда Мартас-Винъярд? Там просто замечательно.
Я пытаюсь не злиться, но моя шея уже заливается краской.
– Это вообще Массачусетс! Ты хочешь, чтобы я все бросила, переехала на другой конец страны и все равно жила в другом штате?
– Это всего в пяти часах езды от Манхэттена.
Я повышаю голос.
– Всего?!
Он выдыхает.
– Черт. Ты права. Забудь об этом.
Я разворачиваюсь в его объятиях и смотрю на него в темноте. Его глаза закрыты, желваки больше не гуляют. Он явно решил, что разговор окончен.
Думаю, нужно кое-что прояснить.
– Кейдж. Посмотри на меня.
Не открывая глаз, он коротко командует:
– Спи.
Ох уж этот властный, крепколобый, невыносимый мужик! Чем дольше я его знаю, тем выше моя потребность в лекарствах от давления.
– Нет. Мы поговорим об этом прямо сейчас.
– Ты знаешь выражение «патовая ситуация»? Вот это она и есть. Мы ничего не можем поделать, сколько бы ни разговаривали. Так что давай спать.
– Кейдж, послушай меня…
Он вдруг переворачивает меня на спину и садится на меня верхом. А потом наклоняется прямо над моим лицом и начинает орать:
– Ты лучшее, что со мной случалось! Лучшее, но в то же самое время однозначно и худшее, ведь, черт возьми, есть я, и то, чем я занимаюсь, и все, что из этого вытекает! У меня никогда не будет дома с белым заборчиком, Натали! У меня никогда не будет воскресных обедов с друзьями, или барбекю на День благодарения с родней, или пикников в парке, или что еще там бывает у нормальных людей, потому что я не нормальный человек. Моя жизнь мне не принадлежит, понимаешь? Я дал присягу. Я принес клятву и скрепил ее кровью. Эти люди – моя семья. Наше братство – это моя жизнь. И выхода нет. Плата за вход – кровь, а уйти нельзя. Никогда. – Его голос срывается. – Даже ради любви.
В ушах стучит пульс, сердце грохочет. Я смотрю в его прекрасное лицо и печальные глаза, полные боли и тьмы, и понимаю, о чем он говорит. Мы обречены.
Полагаю, я уже об этом знала. То, что возникло между нами, не может продлиться долго. Даже если отбросить все трудности с поддержанием отношений на расстоянии трех тысяч миль друг от друга, такая необузданная страсть, как наша, не бывает жизнеспособной. Чем ярче она пылает, тем скорее сгорает. Добавьте мафию в качестве вишенки на нашем фиговом торте и увидите трагедию еще на стадии задумки.
Я протягиваю руки и беру его лицо в ладони; грубая щетина слегка царапает пальцы.
– Я тебя услышала. Но ты кое о чем забываешь.
Кейдж напряженно ждет, сверля меня немигающим взглядом.
Я шепчу:
