Холодным снежным утром третьего января я просыпаюсь у себя в постели в объятиях Кейджа. Он уже проснулся и смотрит на меня своим фирменным серьезным и пронзительным взглядом, но теперь в нем есть что-то еще. Что-то, заставляющее сердце замереть в груди.
– Ты уезжаешь, – шепчу я.
– Вернусь сразу, как только смогу.
Я закрываю глаза и сворачиваюсь клубком у него в руках, мечтая лишь о том, чтобы это продлилось еще чуточку дольше. Но наступает момент, когда он вылезает из постели и начинает одеваться.
Я сажусь в кровати и подтягиваю колени к груди, наблюдая за ним. Мое горло сжимается. Я понимаю, что так теперь будет всегда, и чувствую такой болезненный укол печали, что не могу вдохнуть. Но когда Кейдж поворачивается ко мне, я опускаю глаза, чтобы он не видел моего взгляда.
Он тоже не хочет уходить. Просто так надо. От того что он почувствует себя виноватым, никому из нас легче не станет.
Кейдж встает у края кровати и притягивает меня к себе. Он поглаживает мои волосы, а я обвиваю руками его талию и упираюсь лбом в его каменный пресс.
– Когда у тебя начинаются занятия?
– На следующей неделе.
Отвратительно, что школьные каникулы длятся так долго, потому что без работы, на которую надо ходить, я даже не представляю, чем буду занимать свободное время после его отъезда.
Он берет мое лицо в ладони и приподнимает, чтобы я посмотрела на него. Его взгляд подернут туманом.
– Спасибо тебе, – говорит Кейдж очень тихо.
– За что?
– За то, что даешь мне причину жить.
Он наклоняется и нежно целует меня в губы. Не говоря больше ни слова, он разворачивается и выходит из комнаты.
Я остаюсь сидеть на кровати, прислушиваясь к его затихающим шагам в коридоре. Дверь открывается, захлопывается, и он уходит.
Осознавая, что впереди меня ждет еще очень много таких маленьких трагедий, я едва сдерживаю слезы. Но потом делаю глубокий вдох, скидываю одеяло, встаю, расправляю плечи и направляюсь в душ, чтобы начать свой день.
Нет смысла упиваться собственной тоской – она никак не помогает и ничего в итоге не меняет. Если кто-то и знаком с этой истиной не понаслышке, так это я.
Я выстирываю все белье. Вылизываю дом от пола до потолка. Отправляюсь на короткую прогулку по району. Примерно к пяти часам мне становится полегче, и у меня появляется уверенность, что очень скоро Кейдж вернется и этот тугой узелок в груди развяжется.
Когда звонит телефон, я стою на кухне и наливаю себе бокал вина. Я сразу хватаю трубку, заряжающуюся на столешнице. Высветившийся номер едва не заставляет меня прыгать от радости.
– Слоан! Ты жива!
Она смеется.
– Конечно, жива, чокнутая! Если мы не разговаривали десять дней, это еще не значит, что я лежу где-то в канаве.
– А откуда мне знать? Ты не позвонила поздравить меня с Рождеством.
Она снова смеется.
– Ой, чья бы корова мычала! Ты мне тоже не звонила.
Я с лукавой улыбкой отвечаю:
– Я была немного занята.
– О, правда? Ну выкладывай. Твоя несчастная вагина еще не отвалилась от постоянных бомбежек?
– Ты первая. Как Ставрос? Где ты? Африка? Белиз?
Когда она отвечает, я слышу улыбку в ее голосе.
– Ближе. Подойди к входной двери.
Я разворачиваюсь на месте, несусь через весь дом, распахиваю дверь и вижу на своем пороге ее – с телефоном возле уха и довольным оскалом на лице.
В ярко-розовом блестящем лыжном костюме, дополненном отороченными белоснежным мехом ботинками и такой же белой меховой шапкой, Слоан выглядит так, будто только что вернулась с Олимпийских игр, где взяла золотую медаль.
Мы бросаемся друг другу в объятия и смеемся.
– Я скучала!
Все еще смеясь, она отпускает меня.
– Я знаю. Это ужасно, когда меня нет рядом. Впрочем, твой качок наверняка придумал, как тебя развеселить.
Она смотрит мне через плечо, заглядывая в дом сквозь открытую дверь.
Мое лицо вытягивается.
– Он уехал сегодня утром.
– Но, вижу, не забыл пометить территорию, – сухо отзывается Слоан и протягивает руку, чтобы дотронуться до засоса, который успела заметить.
Я заливаюсь краской.
– Иногда, ну, он слишком увлекается.
Она весело глядит на меня.
– Конечно! Ты просто конфетка. А теперь откупоривай вино, потому что нам нужно кучу всего обсудить!
– Великие умы мыслят одинаково. Я уже одну бутылку открыла.
Мы заходим внутрь и отправляемся на кухню. Я хватаю еще один бокал, бутылку вина со столешницы, и мы усаживаемся за стол. Моджо медленно выплывает из гостиной и заваливается в ногах у Слоан. Через несколько секунд он начинает храпеть.
Она, улыбаясь, легонько пихает его носком ботинка.
– Все такой же сгусток энергии, я посмотрю.
Наливая ей вина, я фыркаю:
– Я всю неделю орала так, что мертвого можно было бы разбудить, а он ни разу не шелохнулся. Иногда кажется, что он вырос в доме с привидениями. Наплевать на все стоны и трясущиеся стены – этот пес спит как младенец.
Слоан поднимает бокал.
– За то, чтобы в наших булочках оказывались только качественные сосиски!
– Ты неисправимый романтик.
Мы улыбаемся друг другу и выпиваем.
Когда мы опускаем бокалы, Слоан произносит:
– Значит, ты влюбилась.
– Ты так говоришь, будто у меня рак. И вообще, откуда ты знаешь?
