Мистеру Авдию Паттерсону,
Дейлзбург, штат Алабама.
Милостивый государь,
В ответ на Ваше любезное письмо от 2-го июля сего года имею честь сообщить Вам, что, по моему скромному мнению, во всем обитаемом людьми мире нет другого такого места, где так очевидна была бы потребность открытия первоклассного обувного магазина, как в городе Коралио. Здесь 3000 жителей, и нет ни одного обувного магазина! Ситуация говорит сама за себя. Это побережье привлекает все больше предприимчивых бизнесменов, но торговля обувью остается пока, к сожалению, без всякого внимания с их стороны. Они либо не знают об этой возможности, либо пренебрегают ею. Мне совершенно точно известно, что в настоящее время значительное число горожан вообще не имеет ни туфель, ни ботинок.
Помимо вышеупомянутого, существует также насущная потребность в открытии пивоваренного завода, колледжа высшей математики, угольного склада, а также кукольного театра, где господа актеры играли бы в назидание публике высокоинтеллектуальные и благочестивые постановки о «Панче и Джуди»[154]. За сим, милостивый государь, имею честь откланяться.
P. S. – Здравствуйте, дядюшка Авдий! Как там поживает наш старый добрый городок? Ну что бы правительство делало без нас с вами?! Ждите скоро от меня в подарок зеленого попугая и связку бананов.
– Я добавил этот постскриптум, – объяснил консул, – чтобы дядя Авдий не обиделся на слишком официальный тон письма! А теперь, Билли, запечатайте, пожалуйста, это послание и прикажите Панчо отнести его в нашу почтовую контору. Если «Ариадна» закончит сегодня погрузку фруктов, то уже завтра судно заберет почту и отправится в Штаты.
Вечерняя программа в Коралио никогда не менялась. Развлечения горожан были однообразными и навевали сон. Они слонялись по улицам босоного и бесцельно, тихо говорили о своем, курили сигареты и сигары. Если бы кто-нибудь смог взглянуть вечером на скудно освещенные улицы Коралио с высоты птичьего полета, он увидел бы какой-то странный лабиринт, по которому беспорядочно перемещаются какие-то темные призраки и процессии безумных светлячков. Из некоторых домов доносилось грустное бренчание гитар, что еще больше усиливало уныние тоскливого коралийского вечера. Гигантские древесные лягушки трещали в листве деревьев так громко, как «кости» у крайнего в менестрель-шоу[155]. К девяти часам улицы были уже практически пусты.
В консульстве тоже нечасто меняли афиши. Кио приходил туда каждый вечер, поскольку единственным прохладным местом в Коралио была обращенная к морю веранда этого официального учреждения.
Бренди продолжал свое неизменное движение из бутылки в бокалы и дальше в соответствии со своим извечным предназначением, и еще до наступления полуночи в сердце добровольно отправившегося в изгнание консула начинали шевелиться сентиментальные чувства. И тогда он начинал рассказывать Кио историю своей неразделенной любви. Каждый вечер Кио терпеливо выслушивал этот рассказ, после чего неизменно выражал свое искреннее сочувствие.
– Но даже на одну минуту не должны вы допускать, – этими словами Джонни всегда оканчивал свой горестный рассказ, – что я все еще грущу об этой девушке, Билли. Я совершенно забыл ее. Выкинул ее из головы. Если бы она прямо сейчас вошла в эту дверь, мой пульс совершенно не участился бы. Все это давно прошло.
– Да разве я не знаю? – всякий раз отвечал Кио. – Разумеется, вы забыли ее. И очень правильно сделали. Не слишком хорошо было с ее стороны выслушивать все те глупости, что рассказывал о вас этот – э-э-э… – Динк Посон.