Короли рая полностью

Как и было обещано, два дня спустя Эгиль был развязан и посажен в седло, и они двинулись на Север. Рока попросил его рассказать все, что он знал о вождях начиная с ближайшей деревни, и даже с больным ртом Эгиль заговорил сразу и был очень обстоятелен.

– Превосходно, – сказало тело Роки, когда тот закончил, и Рока наконец вернулся из своей Рощи, чтобы самому держать поводья. Странствующий скальд и впрямь обладал полезным набором знаний и мог оказаться важен для целей Роки. Он никогда не хотел калечить ни этого мужчину, ни кого-либо еще. Во всяком случае, помимо Кунлы.

Позднее он прошептал тихую благодарность Эгилю за его жертву. Он хотел бы сказать ему, что в конце концов это окупится – что страдание уступит место радости и справедливости или искуплению, – и если Эгиль когда-нибудь попадет в Рощу, возможно, там наверняка так и будет. Но в стране пепла – в стране, где маленькие мальчики обрекались на страдания еще до того, как могли говорить, – Рока ничего не сказал.

Меняемся, брат.

Дернув застрявшей ногой и чуть не потеряв сапог, Бирмун шагнул из канавы на траву. Он повел ноющими плечами и перевел дыхание, наблюдая, как выдох туманится в лунном свете. Его сменщик кивнул и, ни слова не говоря, шагнул вниз.

Ночь морозила пар изо рта, навоз в канаве затвердел, но двадцать мужчин только что добавили свежий слой отходов, который хлюпал вокруг ног, будто слякоть после дождя. Бирмун оперся на лопату и наблюдал за работой своих братьев; глухой звук железа о землю звучал приятным ритмом, который всегда успокаивал ему нервы.

Канаву требовалось расширить до наступления зимы, и «ночным людям» предстояло вкалывать еще много часов, копая и разравнивая новую землю.

– Мне нужно выпить, – сказал Бирмун. – Принесу винный мех. – Он встал и уронил потрескавшийся деревянный черенок. – А теперь давай впрягайся.

Старший мужчина ухмыльнулся и продолжил копать, не поднимая головы.

Бирмун цокнул языком. Он повернул в сторону города, кивнув нескольким собратьям, разминавшим усталые руки, и зашагал, волоча сапогами по траве, чтобы счистить с них жижу.

Он шел вдоль Железной реки, или Божьей реки, как некоторые звали ее нынче, и гадал, правда ли она начиналась у Горы, где Брэй оплакивала Носса, как утверждали люди, а может, это были не слезы, а всего лишь дождь.

Он пересек мост и двинулся вглубь Орхуса, но факел брать не стал и оставался в тени, подальше от света луны, чтобы избегать патрулей. Он заметил, что на окнах здешних домов железные решетки, и отвел взгляд.

За прутьями решеток он представил детей, испуганно съежившихся в постелях, – детей, которым велели не выходить в одиночку, сказав, что в темноте прячутся монстры, которые могут им навредить. Конечно, Бирмун и его люди только однажды причинили детям вред, и пробрались к ним не через окно.

Какого монстра остановят дощечки? Или несколько ржавых прутьев?

Он поскреб заросший подбородок и понял, что не брился с тех пор, как ушла Дала, затем отдернул руку и ускорил шаг. Она идет к великим свершениям. Она больше тебя не захочет.

Ноги сами несли его по возможности вдоль закоулков. Некоторые дома были построены слишком далеко друг от друга, и проходящее между ними пространство часто заполнялось мусором и кишело бездомными, дикими собаками и крысами. Бирмун не мог вспомнить, которые из этих проходов пересекал без проблем, но ему повезло и он протиснулся через два из них, шаря в темноте и стараясь не наступать на живность.

В третьем его сапоги наткнулись на что-то твердое, и он отпрыгнул в сторону, схватившись за острый забор и порезав ладонь. Он пробормотал извинения тишине, моргнул и присел на корточки – и обнаружил труп, лежащий на спине: бледно-зеленые глаза, видимые в полумраке, окровавленная и пронзенная близ сердца грудь.

Еще одна бессмысленная дуэль из-за пустяка, подумал Бирмун, и еще один мужчина брошен гнить без единого родича, который вернул бы его пеплу.

Бирмун закрыл мальчику глаза и продолжал идти. Позднее он пришлет за ним одного из «ночных».

Мы захороним тебя в почве, брат, и хотя бы там ты не будешь одинок.

Если бы мальчика кто-то любил, наверняка сжег бы его. Но сам Бирмун как-то в детстве провалился в очаг и познал агонию пламени. На его ладонях так и остались шрамы, и с тех пор, как он провел недели в мучениях на грани смерти от заражения, Бирмун всегда боялся огня.

А еще это расточительно, подумал он, когда людской плотью можно накормить землю и животных.

Каждый «ночной» знал, что жизнь и смерть – это цикл, переплетенный и хаотичный. Возвращение к пеплу – всего лишь мечта.

Что есть пепел, как не пыль, развеянная по улицам и полям на ветру?