Кремация и все «обряды смерти» казались обыкновенным тщеславием – еще одним шансом для тех, кто считал себя в чем-то лучшим, отдаленным от мира божественными создателями, которые наконец приветствуют их возвращение домой, а не вернут их в грязь, из которой те возникли… Трупу это было безразлично.
По мере того как Бирмун приближался к окраине города, тонкостенные буковые дома превращались в дорогие кедровые; дощатые крыши и жалкие дворики переходили в крытые соломой поместья с огородами и садами.
Большинство знатных горожан выставили охрану у дверных проемов и ворот. Бирмун мог только надеяться, что месяцы спокойных, бесплодных дежурств сделали стражей невнимательными.
Его ладони вспотели, хотя он и не мог толком признаться себе почему.
Но он подозревал, что они
Тогда, много лет назад, толпа разошлась, оставив Бирмуна с трупом отца. Воины, бывшие верными слугами этого мужчины, отвернулись и последовали за новым вождем, бросив тело убитого в сточный желоб.
Маленький Бирмун остался и криками отгонял диких псов, что рыскали вокруг. Хотя он был всего лишь мальчиком, он полдня волочил тяжелого отца по грязным улицам, а люди тыкали пальцами и глазели. Он перетаскивал отца через края кругов и надеялся, что его не задавит лошадью, хватая ртом воздух после каждого квартала и встречая взгляды зевак. Никто ему так и не помог.
Когда, наконец, он достиг окраины города, то заплакал и вознес благодарение Зифу, и, хотя каждый мускул в его руках и спине был натружен, он снял клинок и доспехи отца и отнес их к елке, ближайшей к дому, который вскорости будет чужим. Там он вырыл яму и похоронил отца при помощи его меча, и более ни разу не возвращался.
С тех пор многое изменилось. Землю, когда-то покрытую дикой травой, крест-накрест пересекали дороги; пустоши сменились убогими полями, хотя Бирмун подозревал, что здешняя слишком сухая и скудная почва навряд ли дает годовой урожай чего-либо, кроме камней.
В его детстве здесь росло мало деревьев, а теперь и того меньше. Инстинктивно пригнувшись, Бирмун крался мимо заборов обширных поместий и наследных домов, простоявших сотни лет. Возле дома его матери было два высоких дерева – на одном росли кислые яблочки, которые они с братьями не столько ели, сколько швыряли друг в друга. Он до сих пор мог слышать мальчишечий смех, но лица расплывались в круглые очертания с прыгающими веснушками, и все, о чем он мог сейчас думать, – как много еды они потратили впустую в своих играх.
Другим деревом был ясень, и, как утверждали братья, ему было двести лет. Казалось, он вот-вот шагнет вперед, а ветви широко раскинулись и вытянулись так, что его силуэт нависал, как великан, пытавшийся сорваться с места. Он пугал Бирмуна в детских снах – и теперь, как тогда, при виде ясеня мужчина испытал чувство страха.
Бирмуну вспомнились его сестры, сидящие в тени густой кроны, дразняще зовущие его. Их темные волосы и улыбки, словесные игры и дурашливая щекотка – его сестры всегда были добры к нему. Теперь они выросли, обзавелись супругами и собственными детьми, а кто-то, наверное, еще живет в этом доме с матерью. Возможно, они сейчас там, спят в блаженном неведении меньше чем в сотне футов от брата, здоровые и счастливые. Эта мысль не принесла ему утешения.
Он замер, моргая, уставившись на голую землю перед забором своей матери, как вдруг осознал, что указатель – дерево у ограды, которое Бирмун использовал, чтобы определить расстояние, – исчез. Несомненно, его срубили, чтобы освободить место для никчемного поля.
Тогда ему казалось, что глубоко, но это могло быть всего лишь усталым восприятием ребенка. Возможно, он едва прикрыл тайник. Возможно, с тех пор какой-нибудь фермер задел железо своим плугом и выкопал вещи, а затем отдал матери Бирмуна, которая сбыла их в переплавку.
Бирмун подкрался к участку, который, по его мнению, был ближе всего. На сухой бурой земле, которую следовало бы оставить под паром, торчала редкая стерня убранной пшеницы. Бирмун поднял свою лопату и задумался, осталась ли эта земля во владении матери, прежде чем нанес первый удар.
