— Братцы, — не выдержал вконец пристыженный обвиняемый, — да я вам зарок даю: никогда в жисть свою спиртного в рот не возьму.
Хотя собрание и «приняло к сведению» раскаяние Севастьянкина, этим дело не ограничилось. Всего в нескольких строчках сформулировано решение. Но как оно весомо, это решение коллектива: «Севастьянкину зарплату на руки не выдавать. Оплачивать столовую, переводить десять рублей на магазин. Остальные деньги отправлять жене, поскольку у него дома двое ребятишек…»
И действительно, Севастьянкину больше зарплату на руки не выдавали. И по сей день не выдают. И по сей день где-то в далеком маленьком городке мать двух ребятишек, всю жизнь перебивавшаяся на гроши, выуженные у забулдыги мужа, с радостью откликается на стук почтальона.
— Гражданка Севастьянкина, получите, вам опять перевод из совхоза. От мужа. Видать, наконец, за ум взялся…
И сегодня тоже общее собрание. Все двадцать девять поселенцев в сборе. И комендант и парторг тоже присутствуют. Нет только Большака — ночью у директора был сильный сердечный приступ.
Сперва честь по чести избирается председатель и секретарь, после чего Анатолий Мартынов принимается вести собрание, а Криворученко выводит на листе бумаги: «Протокол». Первое слово берет комендант. Обстоятельно подводит итоги рабочей недели. С нормой все обстоит благополучно, но вот новенький, Тенькин, натворил бед…
Поведение Тенькина — в центре внимания. Я вглядываюсь в лица собравшихся. На лице Хоменко — упрек, нечто вроде: «Эх, отрок, отрок, попутал же тебя лукавый!» Севастьянкин сидит, не поднимая глаз, — похоже, вспоминает свое собственное, наболевшее и клянет себя за загубленные вот также молодые годы. Чубрицкий беспокойно ерзает на стуле — как бы разговор с Тенькиным не свернул на него. Хотя эту неделю он чист как стеклышко, но ведь было — срывался. Потом сам себе противен, и перед людьми стыдно, да и Ольгу жалко — ни за что баба страдает.
Вера сидит в уголке как в воду опущенная. И только один Жирков ухмыляется, показывая всем своим видом: «Подумаешь, выпил парень, так его уж и судить за это? Небось на свои пьет».
Сам виновник сидит с таким растерянным видом, словно не может понять, как такое могло случиться. Неужели это он лодырничает и пьянствует да еще пропил рубашку и майку? Краска стыда заливает его лицо. Он потихоньку бросает растерянные взгляды в угол, где сидит Вера. Но ведь и в Одессе на суде он тоже сидел сконфуженный, не смея встретиться глазами с матерью и бабушкой. Теперь ему также стыдно смотреть на окружающих. Нет, поселенцы не верят Тенькину — они так резко хлещут его словами правды, что он готов сквозь землю провалиться. Для них Тенькин — их недавнее прошлое, и поэтому они, как никто, понимают Николая, как никто, осуждают и, как для себя, хотят раз и навсегда исключить для него возможность возврата к такому черному дню.
Нет, не только для формы принимали поселенцы свои соцобязательства. Вот здесь сейчас передо мной претворяется в жизнь один из основных пунктов: «Строгой критике будем подвергать каждого, кто не признает честного труда».
— Ты, парень, не крути, ты прямо перед всем народом отвечай, — «ножом к горлу» пристает к нему Груша, — собираешься ты работать и жить как положено или намерен и дальше баклуши бить? Ты новенький, и, возможно, кое-что до тебя еще не дошло. Так вот заруби себе на носу — у нас много чего растет, а лень не растет. Климат не тот, понял?
Тенькин еще ниже опускает голову.
— Да не вертись ты, — строго выговаривает ему Куровский, с досадой принимаясь действовать резинкой. — Не видишь, что ли, с тебя карикатуру рисуют? Будь уверен — завтра в стенгазете увидишь себя на самом видном месте. Рядом с Жирковым твою физиономию пропечатаем.
— Дался тебе Жирков, — недовольно бурчит носитель этой фамилии, — все Жирков да Жирков.
— А я уж на твоей личности, друг любезный, руку набил, — невозмутимо отвечает художник. — Ты сам посуди, кого еще протаскивать, кроме тебя?
Напоследок поднимается со своего места Дариоглу и просит собрание удовлетворить его просьбу. Пусть ему разрешат взять под свою опеку Тенькина. Ведь он сам на себе испытал, что значит товарищеская опека. Когда поначалу он вздумал лодырничать, запил и его уже совсем было собрались переправить в лагерь, товарищи по комнате взяли над ним шефство и прямо-таки не спускали с него глаз. Утром, хочешь не хочешь, подымали на работу. Не давали никуда отлучаться. В конце концов спасибо им — помогли. А теперь он, в свою очередь, будет контролировать Тенькина. Как за родным братом, станет присматривать за этим непутевым.
Собрание единогласно одобряет предложение Дариоглу.
— А деньги, как и Севастьянкину, пусть ему на руки не выдают, — предлагает Дариоглу. — Пусть, сколько положено, за харчи вычтут, а остальное отсылают мамаше.
Все голосуют «за».
«Постановили, — записывает секретарь, — деньги Тенькину на руки не выдавать. Отсылать матери по адресу: Одесса, Дегтярная, 10».
Представляю себе, как обрадуется старая мать этим трудовым деньгам, полученным от сына.
