Раннее утро. Но разве в страду утро бывает ранним? Все давным-давно на ногах. Даже Тенькин. Он расстался, наконец, со своим черным свитером, облачился в клетчатую рубашку, и я вижу, как вместе со всеми собирается на поле этот долговязый, неуклюжий парень.
Со двора доносится шум перебранки. Выделяется густой бас. Выхожу на крыльцо. Обладатель баса отнюдь не похож на Геркулеса, как можно было предположить по его мощному голосу, — это щуплый бородатый человечек. Однако надо видеть, с какой силой упирается он костылем в землю, словно хочет врасти в глинистую рыжую почву.
— Не поеду в Одессу — и баста! — багровеет он. — И на черта она мне сдалась, ваша Одесса-мама! Хороша мама! Самая настоящая мачеха. А где у меня гарантия, что я возвернусь обратно? Думаете, Хоменко дурной, не понимает, к чему дело клонится? Опять на паперти стоять, руку протягивать: «Подайте, Христа ради». Нет, баста! Никуда отсюда я не поеду…
— И что ж это такое? — увидев капитана, Хоменко решил апеллировать к начальству. — Только стал собственные деньги зарабатывать, только себе сберкнижку завел — бац! Опять хватают и опять везут. И главное куда? В ту самую Одессу, из которой вывезли!
— Но вам ведь необходимо в больницу, — уговаривает его капитан Бойченко. — Подлечите ногу, и мы вас опять заберем.
— Честное слово? — Хоменко все еще полон недоверия. — Смотрите, если не заберете, я теперь сюда и сам дорогу найду.
— Вот видите, — обращается ко мне капитан, — убедительный пример того, как поставил крест на своей прошлой жизни один из тунеядцев с крестом.
— Один из тунеядцев с крестом? — так и загораюсь я. — С каких же это пор религиозные тунеядцы находятся в компетенции милиции?
Нет, разумеется, Управление охраны общественного порядка меньше всего склонно бороться за «чистоту церковных кадров». Милицию, конечно, нисколько не заботит, исправно ли снимает табель к заутрене некий работник религиозной нивы, тщательно ли готовится он к проповеди или несет отсебятину.
…Хоменко много лет подряд служил пономарем в церкви. Был охоч до выпивки. «Вино — божья кровь, не грех и приобщиться», — любил говаривать он при случае, а когда пономарского жалованья перестало хватать на выпивку, стал запускать руку в церковный карман. Его уличили в присвоении денег, которые верующие адресовали богу. И, к великому изумлению, «всем можно, а мне одному, почему-то нельзя», выгнали. Так Хоменко очутился на паперти. Стал побираться.
— Он и в святцы-то не заглядывает, ему душа праздники подсказывает, — возмущались односельчане, видя, как еще не старый, совсем здоровый мужчина выклянчивает подаяние.
Милиция неоднократно предлагала Хоменко выйти на работу.
— У бога дней впереди много, еще наработаюсь, — каждый раз отнекивался тот.
В конце концов терпение милиции лопнуло: в суде было возбуждено дело о выселении «помазанника божьего», как обыкновенного тунеядца.
Когда за Хоменко пришли, он не спеша поднялся с лавки, степенно огладил густую бороду и, глядя ясными глазами в лицо оперуполномоченного, заявил:
— Имейте в виду, со мной произошло то же самое, что с апостолом Павлом: «Уже я не живу, но живет во мне Христос».
— Что касается Иисуса Христа, — снисходительно усмехнулся оперуполномоченный, — то он у нас не прописан. А вот вы, гражданин Хоменко, числитесь в списках жителей села и поэтому будьте любезны…
— Вот и сбылось пророчество Иоанна: «Возненавидеша мя туне», то есть понапрасну, — бывший пономарь вздохнул и стал собирать вещи.
— А за что ж вас любить, если вы «туне»? Потому-то и хотят вас научить трудиться, — вежливо заверил его милиционер.
— «Втуне и о суетном печется», как сказано в Ветхом завете, — грустно процитировал пономарь в отставке.
— В ветхом? А вам давно по новому завету жить пора.
— Так ведь и в Новом сказано, — оживился уволенный служитель культа.
Уполномоченный только рукой махнул — ясно было, что они говорят о разных вещах и на разных языках.
Уже уходя, Хоменко вдруг спохватился.
— Надеюсь, мне дозволено будет взять с собой святое семейство?
— Пожалуйста, папаша, о чем речь, — заулыбался уполномоченный. — Многие и жен и детей с собой забирают. А потом так всей семьей на новом месте и жить остаются.
Пономарь укоризненно возвел очи к небу и бросился снимать со стены икону, изображавшую божью матерь с младенцем.
Когда церковного попрошайку доставили в совхоз, был он одет в заплатанное рубище, невероятно грязен и вшив.
— Господи, спаси и помилуй, — мелко крестился он, пугливо озираясь по сторонам, — не дай заблудиться, ведь сам знаешь, господи, дальше своего прихода я нигде не бывал. А тут… — и он тоскливым взглядом окидывал бескрайнюю степь.
«Новосела» прежде всего хорошенько пропарили с веничком в бане, обрядили в чистую спецовку, сытно накормили, а уж потом дали наряд на свиноферму: начинай, мол, гражданин, свой трудовой стаж. А у Хоменко даже лицо исказилось.
— Братцы, ослобоните меня от свинарника, — взмолился он, — ведь это же у самого черта на куличках. Лучше уж на какую ни есть работу возле дома определите. Вот те крест, не подведу, — и он истово закрестился.
