Потом наступила та самая минута. Курсантам не позволено было лечь, но зато они могли стоять не Двигаясь. И это было почти блаженством. Все курсанты, и старшие, и младшие, опять выстроились в две шеренги на расстоянии двух метров друг от друга. А тем двоим, кто последний раз не сумел отжаться положенное количество, предстояло пройти между этих шеренг туда и обратно под градом ударов. Как правило, в одну сторону удавалось проходить почти всем, в другую — почти никому. Несчастные буквально вываливались из строя в другом конце зала. Там их поджидал Мегрэ, который оказывал пострадавшим первую медицинскую помощь.
Табак втолкнул в «коридор» первую жертву. Это был Пень — Табак давал клички всем, кто попадал ему в лапы, не очень утруждая себя ненужными изысками. По большей части он руководствовался внешним видом курсанта. Пень был приземист, очень плотен и силен, но маловынослив. Ему долго везло. Он сумел увернуться от нескольких опасных ударов ног, подставляя плечи, поднырнуть под два удара руками и встретить глухим блоком удар подъемом ноги в челюсть. Остальные удары, которые сыпались на него, были не так опасны, хотя и чувствительны. Он прикрыл голенью бедро от очередного лоу-кика, и она с глухим стуком столкнулась с голенью бьющего. Боль должна была быть страшной, но Пень даже не поморщился. Прикрыв голову руками, он продолжал нестись между шеренгами.
Его срубили уже в самом конце коридора, где обычно стояли пятикурсники. Доброволец ударом юп-чаги буквально опрокинул Пня. Его удар сначала приподнял тело Пня в воздух, а затем опрокинул на пол. По всем признакам это должен был быть чистейший и глубокий нокаут, но Пень выказал признаки жизни уже через несколько секунд. Сначала он шевельнулся, потом сел, непонимающим взглядом обвел глазами окружающих, окончательно вернулся в этот мир, и это, похоже, не очень обрадовало его. Пень предпочел бы оказаться в другом месте и тем более в другой ситуации. Затем он встал и, сильно хромая, попытался добраться до стены зала, но это ему не удалось. Его остановил Мегрэ, схватив за шиворот. Развернув Пня лицом к себе, он быстро задрал ему штанину, осмотрел голень, достал баллончик, заморозил ее, затем втолкнул парня обратно в «коридор». На этот раз Пень двигался не так резво, и его свалили, когда он не прошел и одной трети пути.
Следующим был Абдула, натуральный азиат, кривоногий, с раскосыми глазами и желтоватой кожей. При этом на русском он говорил без малейшего акцента. Его втолкнули в «коридор», и Абдула сразу начал неудачно. Вместо того чтобы спрятать голову за кулаками, поплотней прижав ее к подбородку, и прикрыть корпус локтями, он попытался подвижным блоком прикрыться от удара в живот и на миг открыл голову. Пропустив сразу два удара, Абдула лег, едва войдя в коридор. Табак поднял его, посмотрел в глаза и, заметив в них осмысленное выражение, заставил курсанта двигаться дальше.
После ужина Абдула стал предметом насмешек, на Пня посматривали с некоторым уважением, а Забора увезли в больницу.
На другой день, перед самым отбоем, Вечер прокрался к хозпристройке. Он обошел ее вокруг, пытаясь определить, в каком отсеке держат Ефима. Здесь было три двери, к каждой пришлось припадать ухом, и лишь за последней он услышал кашель.
— Ефим! — негромко позвал Вечер.
— Да? — спустя какое-то время раздалось в ответ.
— Как ты там?
Послышалась непонятная возня, а через некоторое время Ефим, наверное подобравшийся теперь к самой двери, ответил:
— Жив пока. Только холодно, и есть хочется. Это ты, Вечер?
— Я. Как ты догадался?
Ефим за стенкой коротко усмехнулся.
— А кто еще придет, кроме тебя? Остальным до фонаря. А мы с тобой, по крайней мере, не соперники.
— Я поесть принес, — сказал Вечер.
— Под самой крышей отдушина есть, протолкни через нее, — сказал Ефим.
Вечер нашел небольшое отверстие в стене в полутора метрах от двери и, поднявшись на носки, просунул туда сверток с отбивной, которую дали на ужин, и большим куском хлеба.
— Спасибо, — поблагодарил Ефим. — Я уже сутки ничего не ел. Мегрэ вместо обеда отпинал по свежим болячкам. Меня, когда поймали, так били, что думал, забьют до смерти. Теперь вот Мегрэ подмолаживать приходит. Гад! Я же в наручниках, и ноги связаны.
— А почему ты бежал? — спросил после короткого молчания Вечер.
