Усталость он научился преодолевать, втянулся в нее. Конечно, это не значило, что ее не было вовсе, но Вечер после тренировки уже не пребывал в состоянии зомби. А вот теперь ему преподнесли боль. Видимо, к ней он тоже должен был привыкнуть, научиться преодолевать ее. И наверное, когда-нибудь научится, но это было слабым утешением. Вместо мягких кожаных груш в зале повесили твердые мешки с песком. Голени после ударов в них гудели и ныли по ночам, а кулаки стирались в кровь о грубый брезент. К этому теперь добавились спарринги в полный контакт и еще «коридор», который вскоре предстоит пройти тем, кто в бессилье лежал сейчас на полу, напоминая старую ветошь.
— Семьдесят! — произнес Табак.
И Вечер, абсолютно не чувствуя рук, не видя пола и лужи пота, которая стекла с его лица, и вообще слабо понимая, что происходит, услышал: «Встать!» Он попытался выполнить команду, но в это время его руки подогнулись и он упал лицом в пол, прямо в лужу пота. В последний момент Вечер успел повернуть голову и благодаря этому не разбил себе нос. Он встал, опираясь на локти, и заторопился, боясь, что Табак, чего доброго, не засчитает ему последнее отжимание и его тоже прогонят через «коридор».
Но инструктор пребывал сегодня в хорошем настроении, кроме того, у него уже были две жертвы. Табак, не давая курсантам передышки, тут же дал команду на спарринг. Все выстроились друг напротив друга в две шеренги, на расстоянии двух с половиной метров. Это давало широкие возможности для атаки и маневра.
«Упасть бы сейчас на пол и замереть там на минуту, провалиться в пропасть забытья на целых шестьдесят мгновений и чувствовать, как каждое из них легким светом проносится сквозь тебя. А потом уже встать и биться», — подумал Вечер. Перед ним стоял Забор, очень серьезный противник. Он был одним из лучших в их коробке. Костлявый высокий тип с длинными конечностями, чем-то и в самом деле напоминающий забор. Он пробыл в школе на полгода больше Вечера.
Вечер прикинул свои шансы и решил идти на максимальное сближение. Иначе Забор, который был значительно выше, расстреляет его издали ударами своих длинных ног. По команде они бросились друг на друга. И хотя обоих пошатывало от усталости, каждый сделал это решительно, с намерением опрокинуть другого. Иначе было нельзя. Не дай бог Табак заподозрит тебя в симуляции, тогда сразу окажешься в одном списке с теми несчастными, которым предстояло сегодня пройти сквозь «коридор». Они до сих пор лежали на полу, и Табак их не трогал. Он не хотел подвергать экзекуции трупы, которые ничего не соображают и не чувствуют от усталости. Ему нужны были существа, которые могли хоть как-то сопротивляться и по возможности наносить ответные удары.
Забор попытался встретить Вечера своей коронкой, штыковым ударом ноги, который назывался «юп-чаги». При этом противник стоит к линии атаки боком, и его нога несется к тебе навстречу пяткой. Если ты нарвался на такой удар в движении, в атаке, то уйти от него практически невозможно. Так бы оно и получилось — Забор, раскинув тело в одной плоскости, выкинул ногу навстречу Вечеру. Но тот неожиданно даже для самого себя сделал рисковый уход вразрез. Двигаясь под острым углом навстречу ноге Забора и рискуя получить пяткой в челюсть, он сумел за мгновение до того, как это произойдет, уйти противнику за спину и, продолжая двигаться дальше, зацепить своей ногой его опорную ногу. Прием был очень сложным, опасным и лишь иногда получался у старшекурсников. Вечер первый раз попробовал сделать подобное, и у него вышло.
Забор находился в конечной фазе удара. Его правая нога вылетела почти на максимальную высоту, резко хлопнула в воздухе штаниной кимоно и должна была через мгновение вернуться обратно, но Вечер, не прекращая движения, потянул левую опорную ногу Забора за собой, опасно увеличивая и без того максимальную растяжку, в которой находился противник. Забор с грохотом свалился спиной на пол и скорчился от боли.
«Как минимум растяжение мышц, а то и связок», — подумал Вечер. Он стоял и смотрел на поверженного противника, не думая о том, что одержал мгновенную и красивую победу над тем, кто пробыл в школе гораздо больше него. Вечер просто радовался паузе, отдыху, и Табак сейчас ничего не мог ему предъявить. Драться больше было не с кем, и он, Вечер, честно заработал эту передышку. И потому Табак, с некоторым удивлением посмотрев на него, занялся другими, теми, кто, по его мнению, недостаточно резво бился. Он воодушевлял их палкой, которая неутомимо гуляла по спинам. Но в таком состоянии боль, которую доставляли ее удары, казалась курсантам какой-то отстраненной, словно их собственная шкура существовала сама по себе, а они сами по себе.
