Когда он начинает стягивать пиджак, я привстаю на колени и тяну за лацканы, торопя его. Соединенными усилиями мы высвобождаем руки Морфея из рукавов. Хоть я и пытаюсь оставаться исключительно в деловых рамках, интимность происходящего ошеломительна: я раздеваю Морфея, пока Джеб лежит без сознания на полу. Если он проснется и увидит…
На спине пиджака сделаны две прорези для крыльев. Одно из них касается моей кисти, и бугорки над лопатками начинают зудеть. Я неловко ерзаю. Морфей внимательно наблюдает за мной. В животе у меня стягивается узел, когда я беру его за руку, расстегиваю манжет рубашки и закатываю рукав до локтя, чтобы обнажить родимое пятно на предплечье. Кожа у Морфея мягкая и теплая.
Я расшнуровываю сапог и открываю щиколотку.
Сев на пятки, Морфей щурится.
– Столько раз ты раздевала меня в моих фантазиях, но никогда еще я не чувствовал себя таким… неудовлетворенным.
– Морфей, пожалуйста, – прошу я, слыша, как шевелится на заднем плане Джеб.
– Ах, эти восхитительные слова, – говорит Морфей и дерзко улыбается. – Я всегда их слышу, когда мечтаю.
Я гневно смотрю на него.
– С ума сойти…
– А это всегда говорится в самом конце.
– Заткнись.
Я подношу его руку к своему родимому пятну.
Морфей отдергивается, прежде чем наши тела успеют соприкоснуться.
– Минутку, пожалуйста. Позволь мне насладиться твоей преданностью.
Он имеет в виду татуировку у меня на лодыжке.
Я краснею.
– Я тебе сто раз говорила. Это просто крылья.
– Чушь, – ухмыляясь, говорит Морфей. – Их я узнаю где угодно.
Я издаю раздраженный стон, и он наконец подчиняется, позволив мне приложить наши родимые пятна друг к другу. Между нами проскакивает искра, и в моих жилах начинает бушевать огненный шторм. Морфей не сводит с меня глаз; их бездонная глубина переливается, как черные облака, озаряемые молнией. На мгновение я оказываюсь совершенно беззащитна. Он заглядывает в мою душу, а я – в его. И вижу пугающее сходство.
Я отвожу взгляд, разрывая мысленную связь. Шея перестает болеть, горло успокаивается, руки и ноги начинают гнуться. Я расслабленно приваливаюсь к стене.
Бледная кожа Морфея раскраснелась. Он отнимает руку от моей лодыжки. Я вижу в его глазах нечто новое – решимость – и понимаю, что минуту назад продала свою душу.
Присев рядом со мной, он запускает пальцы в мои волосы по обе стороны лица и смотрит на меня с неподдельным уважением.
– Ты была сегодня восхитительна, мой цветочек. Я сожалею о том же, о чем и ты. Что мы не смогли потанцевать вдвоем в пламени.
Я открываю рот. Значит, он был в школе утром и заманивал меня в огонь, подбивая отдаться тьме. Прежде чем я успеваю ответить, между нами проносится Чешик – и в ту же секунду кто-то отталкивает Морфея в сторону.
– Отвали от нее!
Джеб швыряет его через всю комнату. Он удивительно силен для человека, который минуту назад лежал без памяти. Морфей падает на пол и катится. Крылья работают подушкой безопасности. Кепка ударяется о стену и рассыпается на отдельных бабочек. Одни взлетают к потолку, другие устремляются в ванную, третьи на чердак.
Джеб пошатывается, пытаясь обрести равновесие. В широко раскрытых глазах – изумление. Он смотрит на Чешика, который кружится под потолком вместе с бабочками.
– Оно… настоящее.
– Гениальное наблюдение, – говорит Морфей, встает и отряхивает крылья.
– Что… это такое? – спрашивает Джеб, глядя на него.
– А ты не помнишь? – говорю я и указываю на картины вокруг.
Джеб поворачивается на пятке, разглядывая их, и бледнеет.
– А!
Он вдруг стискивает виски и валится на пол.
Я, в ужасе, присаживаюсь рядом и кладу его голову к себе на колени. Он скулит.
– Джеб, открой глаза, пожалуйста.
Он сжимает виски побелевшими пальцами. Лицо искажено от боли.
– Что с ним такое? – кричу я Морфею.
Тот неторопливо отряхивается, как будто вопли Джеба – это минимальное неудобство.
– Он рисовал не свои воспоминания, а твои, оставшиеся у тебя в крови. Вероятно, ее частицы на кисточках смешались с обычной краской.
Джеб стонет и сворачивается клубочком. Он дрожит, мышцы у него на груди и на руках судорожно сокращаются.
Мое тело ноет от сострадания, как будто суставы и сухожилия опутаны колючей проволокой, которая стягивается от движений Джеба.
– Что с ним? – со слезами спрашиваю я.
Морфей равнодушно смотрит на бабочек, бьющихся о стеклянный люк в потолке. Он морщится от солнечного света.
– Увидев твои воспоминания, он подсознательно ощутил, что в его памяти есть дыры. Наверное, мучительно иметь вместо мозга швейцарский сыр. А теперь, если ты не возражаешь, я займусь своей шляпой.
Я усилием воли удерживаю гнев.
– Кому есть дело до твоей дурацкой шляпы! Хоть раз подумай о ком-то, кроме себя!
Моя вспышка привлекает внимание Морфея. Он с любопытством, слегка отстраненно, смотрит на меня.
– Помоги Джебу. Если я тебе дорога, – настаиваю я, чувствуя лишь мимолетный укол совести за то, что эксплуатирую его чувства.
В конце концов, Морфей сам научил меня пользоваться чужими слабостями.
