В повисшей всего на секунду тишине обе женщины неуловимо оглядели Вайолет с головы до ног, от чего внутри она сжалась, словно закрываясь от потока ледяной воды, которым ее неожиданно окатило. Чувство было знакомым и вполне поддавалось классификации: только что она прошла оценку своего внешнего вида на сегодня. Удовлетворительным результатом считалось отсутствие комментариев по поводу внешности. Такая оценка ставилась тогда, когда наряд был подобран гармонично и скрывал все недостатки тела, такие как выпирающий животик, обреченный на пожизненное втягивание, и выгодно подчеркивал достоинства, например, грудь. «Хорошо» ставилось в зависимости от настроения оценивающих, и порой совершенно неожиданно. Так, однажды миссис Фоул отметила отличный макияж Вайолет после того, как она проплакала час, и растерла всю тушь, смахивая слезы. А вот неудовлетворительную оценку обычно заслуживали новые вещи, которые она покупала без авторитетного взгляда со стороны. Вся же интрига такой визуальной оценки состояла в том, что никогда нельзя было сразу узнать, как тебя оценили. Лишь дома, за чашкой чая Вайолет могли сказать, что какая-то часть гардероба ее абсолютно не красит, делая из женственной фигуры какую-либо фигуру геометрическую. Таким образом, вещи, не удовлетворившие изысканного вкуса дам отправлялись на кладбище в самый дальний угол гардероба, где доживали свой век и, окончательно выйдя из моды, выбрасывались.
Миссис Фоул мимолетно качнула головой, и ее губы слегка дрогнули в улыбке.
– Ты сегодня поздно, – мама удобнее расположилась на софе, грациозно скрестив лодыжки.
– Обедала с Даниэлем.
Вайолет старалась, чтобы тон ее был как можно более непринужденным, чтобы данный факт не вызвал никакой реакции, однако попытка оказалась тщетной:
– О! Даниэль! – округлила глаза миссис Фоул. – Когда же мы увидим этого прекрасного молодого человека у нас за ужином?
Вайолет закрыла за собой дверь и прошла вглубь комнаты к софе, на которой сидела мама. В помещении, которое звалось чердаком, не было ни единой пылинки. Так же как и весь остальной дом, эта комната была со вкусом меблирована, и единственное сходство с настоящим чердаком заключалось в наличии огромного количества коробок, на любой вкус и цвет, расставленных ровными, твердо стоящими пирамидками. Помещение словно олицетворяло всю их жизнь – то тут, то там по ней были расставлены эти маскировочные надежные пирамидки – отец, школьный учитель музыки, приехавший в оживленный Лондон из всеми забытой деревни, не значившейся даже на картах, отчего в достоверности информации никто не сомневался, и даже легкий налет акцента, стремительно исчезающий с годами, становился незаметным по этой же причине. Домохозяйка мама, сдружившаяся с соседкой, которой она попутно помогает по хозяйству, отчего и не нуждается в общении с другими соседями, и двое детей, настолько ничем непримечательных, что, возможно, даже их лиц никто не запоминает. Идеальные пирамидки выдуманной жизни, цель у которых только одна – не выделяться. Идея, засевшая столь глубоко, что даже внутри семьи они разыгрывают спектакль друг перед другом, воображая, что мифический обед с другом Вайолет реален и достижим. Да вот только любой, кто переступит порог их дома поймет, что семейство Гриффин никак не обыкновенная семья, а скорее, сборище посредственных актеров. Мысли об этом и так часто накатывали на Вайолет лавиной, но сегодня она смогла их сдержать, с ужасом ощущая, как сердце начинает биться чаще, а кровь в венах закипает.
Тишина затягивалась, но отвечать она не собиралась. Сев рядом с мамой и облокотившись на единственный подлокотник плечом, она нарочито медленно оглядела миссис Фоул. Лишь когда молчание стало неприлично долгим, Вайолет, расплывшись в улыбке, сказала:
– Я думаю, что не раньше того времени, когда я смогу свободно называть тебя бабушкой.
– Вайолет! – прошипела мама. – Не дерзи, пожалуйста, миссис…
– О господи! – вскочив с софы, словно ее тело подбросила та волна гнева, что поднималась внутри, предвещая приближение эмоционального цунами протянула Вайолет. – Просто скажи это – «Не дерзи бабушке»!
Она готова была поклясться, что у взгляда, брошенного в ее сторону мамой, был калибр. Первое предупреждение. Второе же, финальное, было бы, если она положила руку на колено Вайолет, и слегка сжала пальцы. Обычно это действие подразумевало остановку любого высказывания, и не оставляло никаких других вариантов, кроме как, виртуозно импровизируя вмиг менять текст. Или просто замолкать на середине слова.
Но сейчас был не тот случай. В какое-то незначительное мгновенье в голове Вайолет сложилась до безумия логичная цепочка умозаключений, что за все ее несказанные слова и несовершенные действия ответственность несут две женщины, сверлящие ее глазами на этом чертовом чердаке.
– Не смей меня перебивать! – голос мамы похолодел до температуры айсберга.– Мы идем домой.
Легко поднявшись, она протянула руку Вайолет, которая давно знала, что это прямое приглашение в капкан. Приглашение, от которого, увы, нельзя отказаться.
