– Хорошо. Тогда тебе нужно открыть свой подвал, извлечь кое-что из сундука, пошить себе модные костюмы, нанять себе личного парикмахера, который бы брил тебя в день по два раза и опрыскивал бы самыми модными духами.
– Нет, я не могу нарушить отцово завещание.
– Тогда иди работать.
– Я не умею!
– О, люди! Жалкий род, достойный слез и смеха! [11] – вскричал граф Разумовский, – как же ты можешь тогда мечтать о близости с прекраснейшим созданием? Что за женитьба? Молодую жену ведь надо содержать достойно! Предоставлять все удобства жизни! Особо это касаемо Верочки. Она столбовая дворянка. Она лишилась отца и нуждается в сильной опеке. А что можешь ты дать ей? Свои стоптанные валенки, которые в Сибири почему-то называют пимами?
– Я дам ей счастье! – ответил Горин.
Вскоре Горин получил плату за проживание с Давыдова и Разумовского. Вместо того, чтобы купить чаю, сахара и муки, как ему советовал хозяйственный граф Разумовский, он купил в магазине Верхрадского огромную корзину живых цветов.
С этой корзиной стоял он несколько часов возле гимназии, караулил Верочку Оленеву. В воздухе уже пахло весной. В снегу протаяли многочисленные глазки. Солнце пригревало.
И Верочка Оленева неожиданно появилась перед ним, она вышла из гимназии с подружками. Они весело щебетали, как ласточки, когда вдруг перед ними появилось волосатое чудище с воспаленными глазами, бухнулось на колени перед Верочкой:
– Верочка! Я не могу вас забыть! Вы снитесь мне! Просил вашей руки у матушки Сесилии… Вот цветы как знак моей…
Верочка в страхе отстранилась. Подружки закричали:
– Ах! Ах!
И Асинкрит остался один на углу с полной корзиной живых, нежных роз. Он вскрикнул и пнул эту корзину изо всех сил, и кинулся бежать.
На углу Почтамтской, возле трактира на Трясихе, его сбили лошади. Он упал на снег лежал почти до самого вечера в сугробе. Никто не подошел, чтобы поднять его. Раз валяется возле трактира – значит, пьян. Известно, что пьяный проспится, а дурак – никогда.
Он мог бы замерзнуть ночью, но, на его счастье, мимо проходила женщина из дворни Разумовского. Она тоже подумала, что Асинкрит пьян, но, поскольку это был хозяин усадьбы, в которой она жила, Палашка (так звали женщину) наняла Ваньку, который и помог погрузить Асинкрита в кошеву.
Асинкрит был в беспамятстве. Давыдов и Разумовский внесли его в дом.
Дмитрий Павлович обследовал больного и пришел к выводу, что тот жестоко простудился. Они жарко натопили печь, натирали тело больного спиртом, прикладывали грелки, давали пить отвар из сушеной малины.
Асинкрит в бреду все повторял имя Верочки. Граф Разумовский это прокомментировал так:
– Худо, если дева засидится, но еще хуже, если такой вот блудный сын заблудится.
Горин пришел в себя лишь на третий день.
Он исхудал и почернел.
– Хочу Верочку! – опять начал канючить он.
Граф Разумовский стал вразумлять его и призвал в помощь себе поэзию:
– Помнишь ли ты, несчастный, стихи Аполлона Майкова? Я тебе почитаю, слушай:
Ее в грязи он подобрал,
Чтоб все достать ей, красть он стал,
Она в довольстве утопала
И над безумцем хохотала.
Он в шесть поутру был казнен
И в семь во рву похоронен,
А уж к восьми она плясала,
Пила вино и хохотала.
– Ну, о чем говорят сии стихи? – вопросил граф Разумовский. – Сие означает, что не всякая Ева для всякого Адама создана. Так-то вот бывает, когда зарятся на красивых женщин! Короче сказать: руби дерево по себе! Иначе не будет толка!
– Буду рубить! – еле слышным шепотом отвечал упрямый Асинкрит.
Как только он смог вставать с лежанки и ковылять по дому, заявился он в алхимическую комнату Давыдова и потребовал:
– Сведите мне с лица волос, чтобы я был, как все люди!
– Но я таких опытов никогда не ставил, даже не представляю, как это сделать, это же особая статья! – попробовал его отговорить Дмитрий Павлович. Все было напрасно!
– В счет оплаты за проживание. Сведете мне волос – и живите здесь хоть сто лет бесплатно!
– Да вы упрямец! – усмехнулся Давыдов, – такое упорство похвально, если бы вы нашли ему иное применение!
– Поймите же, Дмитрий Павлович, это вопрос жизни и смерти!
Давыдов и сам был человеком эмоциональным, он тоже увлекался не раз какой-либо идеей, когда казалось, что, кроме этой цели, уже никакой другой в жизни и быть не может.
Поэтому Дмитрий Павлович пообещал безутешному влюбленному подумать о способе сведения волос.
Горин стал приходить к нему каждое утро и каждый вечер, спрашивая:
– Ну что?
И однажды Давыдов сказал:
– Я прочитал все, что по этому вопросу написано и в старых манускриптах, и в новых журналах. Сведений нашлось не так уж и много. За успех не могу поручиться, но попробовать можно.
Дмитрий Павлович Давыдов сварил густой настой из красного вина и толченых скорлупок кедровых и грецких орехов.
В назначенный день голову Асинкрита обмотали полотенцами, густо смазанными колдовским варевом. Не видно было ни щек, ни глаз.
