Герцогу Голштинскому, жениху Анны, тоже было бы угодно, чтобы к власти пришла теща. К тому же у нее были деньги… Однако сенаторы во главе с Дмитрием Голицыным, князем Репниным и всеми многочисленными Долгорукими настаивали на том, что наследование в России всегда происходило по мужской линии, а значит, на престол должен взойти Петр Алексеевич II. Разгорелся спор. Тогда Иван Бутурлин, для которого приход к власти Петра и сторонников Алексея тоже был смерти подобен (именно он подписал царевичу приговор), вдруг подошел к окну и распахнул его.
Снизу раздался барабанный бой. Сенаторы глянули вниз и обнаружили, что внутренние дворы и входы во дворец заняты войсками. Здесь находились два гвардейских полка, полковниками которых, к слову, были вышеназванный Иван Иванович Бутурлин и светлейший князь Александр Данилович Меншиков.
– Завещания пусть и нет, но императрица коронована на царство! – заявили сторонники Катерины и принялись изъявлять ей свои верноподданнические чувства, подавая пример колеблющимся. Это случилось в восемь вечера 28 января 1725 года – спустя три часа после того, как император Петр Алексеевич отдал Богу душу (ежели таковая у него имелась, конечно, а не была давным-давно заложена-перезаложена врагу рода человеческого, как уверяли многие его подданные).
Строго говоря, грядущему правлению Катерины особенно никто не перечил. Правда, два раскольника отказались было присягать: «Коли баба стала царем, так пусть ей крест бабы и целуют!» Однако в общем-то все прошло гладко.
Катерина отлично знала об этом протесте. Знала она, понятное дело, и забавный анекдотец, который бытовал в народе:
– Кто должен воду носить?
– Баба.
– Кому битой быть?
– Бабе.
– А почему?
– Да потому, что она – баба!
Ну уж нет, думала Катерина, воду носить она не намерена. На то мужики есть – которым, в случае чего, битыми быть. А она, «баба-императрица», наконец-то поживет в свое удовольствие: без острастки взбалмошного, полусумасшедшего самодура-мужа, которого она когда-то любила, а потом стала просто бояться, без этого бессердечного злодея, который лишил ее милого друга, незабвенного Виллима… Вот назло, назло этому черту с рогами она заведет себе новых и новых любовников, назло свалит все дела на Алексашку Меншикова, которого муженек покойный порою драл как сидорову козу то за поставки в армию гнилого обмундирования и плесневелой муки, то за откровенное воровство из казны, да мало ли за что бивал он старинного приятеля по щекам или грозил голову ему снести! И даже говорил: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила мать его, в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы». Пусть этот самый Алексашка, плут бесчестный, верный и преданный друг Катерины, делает в стране то, что ему заблагорассудится. А она, Катерина, будет делать то, что заблагорассудится ей! И тратить деньги, как захочется.
Первой, кто получил награду от новой самодержицы, была фрейлина Анна Крамер – за особенную преданность.
Утро начиналось с того, что Алексашка свободно заходил в ее спальню, шикал на очередного Катерининого ночевальщика (не делая особенной разницы между графами, князьями, камердинерами, камер-юнкерами, лакеями, офицерами или солдатами, как не делала между ними особой разницы и сама Катерина) и сгонял его с кровати, словно кошку, а потом плюхался на его место и принимался либо пощипывать сдобные императрицыны бока (не ради всякой пакости, а просто так, по-дружески, можно сказать, даже по-братски), либо не теряя времени спрашивал:
– Ну что мы сегодня будем пить?
И наливал, не дожидаясь ответа…
Как-то раз датский посол Вестфаль подсчитал количество венгерского вина и данцигской водки (любимых напитков Катерины), выпитых при дворе за минувшие два года ее царствования, и вышло, что на них было затрачено около миллиона рублей. Общие доходы России не превышали и десяти миллионов!
Ну и что? Катерине доставляло несказанное удовольствие, что она может заплатить княгине Анастасии Голицыной (кстати, одной из бывших любовниц и постоянной собутыльнице Петра) аж десять червонцев лишь за то, что та выпила на пирушке у ее величества подряд два кубка английского пива[13].
Через пару дней княгиня Анастасия получила двадцать червонцев за то, что выпила два кубка красного вина. Через неделю Голицына, после изрядной выпивки, осушила еще один кубок – с пятнадцатью червонцами на дне. Положили пять червонцев в другой кубок, но княгиня сказала, что «еще глоток – и у ней брюхо лопнет», поэтому денег не получила.
