Императрица Екатерина Алексеевна I умерла спустя несколько дней. Случилось это 6 мая 1727 года. В заключении главного врача Блюментроста, представленном им Верховному тайному совету, о причинах сей отнюдь не внезапной смерти было сказано следующее: «Фебра (лихорадка) приключилась, и повреждение в легком быть надлежало, и мнение дало, что в легком имеет быть фомика (нарыв, язва), которая за четыре дня до смерти ее величества явно сказалась… И от той фомики с великим покоем преставилась».
Фебра, фомика… ну что мог понимать доктор Блюментрост, который на своем веку переморил столько бедолаг, что иному палачу не снилось? О таких случаях в народе говорят: «Пить надо меньше!» С другой стороны, можно себе представить, что сталось бы с Блюментростом, напиши он в своем медицинском заключении именно вот это. Не сносил бы головы! А с третьей стороны, сколько народу бы тогда в живых осталось…
Царствовала Екатерина Алексеевна два года. А сон ее и впрямь оказался вещим: только после долгих споров партия Меншикова одержала верх над сторонниками царевен Анны и Елисавет, и русский престол был передан внуку Петра I, царевичу Петру Алексеевичу. А еще спустя два года в России воцарилась не кто иная, как Толстая Нан, герцогиня Курляндская Анна Иоанновна. Все же правильно сделала Катерина, что не стала держать против нее пари!
Спустя лет этак пятьдесят после описываемых событий княгиня Екатерина Романовна Дашкова, назначенная главой Российской академии наук, просматривала счета, представленные академическим казначеем.
Счета были точны, все в них сходилось цифра в цифру, однако очень удивила Екатерину Романовну сумма, потраченная на приобретение невероятного количества спирта.
После строгих расспросов выяснилось вот что. Купленный спирт предназначался вовсе не для питья, а смены раствора в больших стеклянных сосудах, в коих содержались две головы – мужская и женская, хранимые более полувека в подвале, в особом сундуке, ключ от которого и продемонстрировал почтенный хранитель этих довольно сомнительных раритетов.
Княгиня велела показать ей загадочные банки и рассказать, чьи там лежат головы.
Дашкова не замедлила сообщить о находке императрице Екатерине Алексеевне. Головы доставили в царские апартаменты, где в присутствии доверенных придворных их долго рассматривали и весьма удивлялись следам сохранившейся красоты.
– Кто же эти несчастные? – спросила императрица.
– Имен людей, которым когда-то принадлежали головы, служитель не знал, – ответила Дашкова. – Но от одного из своих предшественников слышал, будто при государе Петре Первом жила необыкновенная красавица, которую как царь увидел, так тотчас и повелел обезглавить. Голову поместили в спирт в Кунсткамере, дабы все и во все времена могли видеть, какие красавицы родятся на Руси. Обладателем мужской головы, по словам хранителя, был некий кавалер, пытавшийся спасти царевича Алексея от царского гнева и чрез свою верность казненный на плахе.
– Ах, позвольте сообщить вашему величеству, что все это совершенно иначе, – раздался в это мгновение голос, такой сухой и тихий, словно принадлежал он вовсе бестелесному существу.
Все оглянулись и увидали бледную, согбенную и сухую старушонку. Это была живая реликвия прошлых времен: одна из фрейлин, которые служили не только государыне Елизавете Петровне, но и самому Петру Первому. По слухам, после смерти государыни Екатерины Алексеевны Первой была она определена к великой княжне Наталье Алексеевне, дочери несчастного царевича Алексея, сестре недолговечного императора Петра Второго, и ходила за ней… После смерти великой княжны была при дворах и Анны Иоанновны, и Анны Леопольдовны. Она всегда обитала в закоулках дворца, и, хотя пользы от нее никакой не было, все же ей выделялись деньги на пропитание как служившей фрейлине. Впрочем, порой казалось, будто она питается лишь воздухом, до того была бестелесна. Все-таки годков ей было, конечно, уже далеко за восемьдесят. Станешь небось бестелесной от такой долгой-предолгой жизни! Двигалась она совершенно бесшумно, лишь порой шелестела платьем, как змейка шуршит в траве.
– Кто же эти люди, Анна Ивановна? – спросила императрица, которая приветливо относилась к сей реликвии былых времен.
