Ибо я прощаю тех, кто поплыл против меня
влечет отпущение, откровенно говоря, исповедь в отсутствие осознания греха —
Благословите меня отец ибо не может быть осознания греха без осознания проступка без осознания границ
Благодати полная
бесполезна. Помолимся вместе ради откровения о границах
Красные облака в кофе Уорхола
так устрой в себе осознание того.
Один цвет
В этот день он возвращается на первую неделю работы. Солнечный луч розовым переворачивает надпись ЗДОРОВЬЕ на стикере лобового стекла. Дэй ведет муниципальную машину мимо фабрики.
– Habla Espanol? – спрашивает Эрик Янь с пассажирского места.
Дэй кивает, дым из фабричной трубы висит зазубренно.
– Ты хотел, чтобы тебе обрисовали суть, – говорит Янь. Его глаза закрыты, пока он вращает. – Я обрисую. Habla?
– Да, – говорит Дэй. – Hablo.
Проезжают мимо домов.
Особый талант Эрика Яня – мысленное вращение трехмерных объектов.
– В этом деле говорят только по-испански, – говорит Янь. – Сына женщины убили в прошлом месяце. У них в квартире. Жутко. Шестнадцать. Какие-то банды, какие-то наркотики. Большая лужа крови на полу у нее на кухне.
Проезжают мимо касок и отбойных молотков.
– Говорит, это все, что от него осталось! – кричит Янь. – Не дает нам смыть. Говорит, это его, – говорит он.
Мысленное вращение – хобби Яня. Он сертифицированный консультант и соцработник.
– Твоя сегодняшняя работа, – Янь вертит воображаемую веревку, набрасывает лассо на что-то мысленное, торчащее на приборной доске, – убедить ее нарисовать его. Даже если только кровь. Ндьявар сказал, ему все равно. Просто чтобы у нее была картина, так сказал. Чтобы мы потом, может, все-таки смыли кровь.
В зеркале заднего вида, за спиной, Дэй видит на заднем сиденье свой кофр с инвентарем. Его нельзя держать на солнце.
– Пусть она его нарисует, – говорит Янь, выпуская веревку, которую не видит Дэй. Снова закрывает глаза. – Теперь буду вращать телефонный счет за этот месяц.
Дэй проезжает мимо белого фургона. Тонированные стекла. Блюдца ржавчины на боку.
– Сегодня мы увидим бедную женщину, что любит кровь, и богача, что молит о времени.
– Мой старый учитель. Я говорил Ндьявару, – Дэй смотрит налево. – В прошлой жизни – учитель живописи.
– Там нарушение общественного, Ндьявар ему звонит, – говорит Янь. Хмурится, концентрируясь. – Вращаю список адресов. Мы проедем мимо него. Он по дороге. Но не первый в списке.
– Он был моим учителем, – повторяет Дэй. – У меня в школе.
– Мы следуем списку.
– Он повлиял на меня. На мою работу.
Проезжают мимо выгона.
Искусство
Сегодня, у окна, под звездами, что отказываются двигаться, у Дэя почти получается, и сны-картины оживают.
Он рисует, как стоит на обвисшем брезенте бассейна, с которого поднимается в полуденное небо. Он воспаряет невесомо, его не тянет сверху и не толкает снизу, одна идеальная прямая к точке в небе над головой. Грубо расселись горы, в долинах, как марля, сворачивается сырость. Холиок, а потом Спрингфилд, Чикопи, Лонгмидоу и Хэдли – тусклые кривобокие монеты.
Дэй поднимается в небо. Воздух синеет все больше. Что-то в небе моргает, и Дэй исчезает.
– Цвета, – говорит он в черную сетку экрана.
Экран дышит мятой.
– Она жалуется, что я становлюсь разных цветов, когда сплю, – говорит Дэй.
– Она что-то понимает, – выдыхает экран, – наверняка.
Саднят колени, Дэй бренчит в карманах. Как много монет.
Два цвета
Синеглазый, за своим столом директора департамента психического здоровья округа сидит доктор Ндьявар – смуглый лысый мужчина, кажется, он приезжий. Когда говорит, он любит складывать руки так, чтобы получился церковный шпиль, а потом смотреть на него.
– Вы рисуете, – говорит он. – В студенчестве – скульптура. Брали психологию, – он поднимает взгляд. – Во многих количествах? Знаете языки?
Медленный кивок Дэя создает точку отраженного света кабинета на скальпе Ндьявара. Дэй рождает точку и убивает ее. Стол директора огромен и до странного чист. Резюме Дэя выглядит крошечным на фоне такой ширины.
– У меня есть сомнения, – говорит Ндьявар, – на счет вас, – он чуть расширяет угол рук. – Здесь нет денег.
Дэй дает точке две коротких жизни.
– Однако вы заявляете, что у вас есть собственные средства, благодаря браку.
– И выставки, – тихо говорит Дэй. – Продажи, – ложь на голубом глазу.
– Вы заявили, что продаете картины из прошлого, – говорит Ндьявар.
Эрик Янь высок, под тридцать, с длинными волосами и мутными глазами, которые не столько моргают, сколько закрываются и открываются.
Дэй жмет руку Яню:
– Как дела.
– На удивление неплохо.
Ндьявар склонился к открытому ящику стола.
– Твой новый арт-терапевт, – говорит он Яню.
Янь смотрит Дэю в глаза.
– Слушай, друг, – говорит он. – Я вращаю трехмерные объекты. Мысленно.
– Так, ты и ты, на полставки, станете полевой командой, которая выезжает по округу и окрестностям, – Ндьявар читает Дэю по заранее приготовленной бумажке. Держит ее обеими руками. – Янь старший, когда вы вместе посещаете амбулаторных больных на дому. Очень плохих. Здесь им мест нет.
