Мы уже на перроне. Надо пробежать мимо десяти вагонов первого состава, дабы достичь второго. Нам не привыкать. С другой стороны перрона находится поезд дальнего следования, в его окнах стихийно образуется группа болельщиков, наблюдающих за бегущими то ли пассажирами, то спортсменами, обвешанными мешками, сумками, ящиками, коробками и рюкзаками, перепрыгивающими на полном ходу чужой багаж и тележки вокзальных грузчиков.
Отовсюду льётся ругань, тяжёлое дыхание, охи-ахи и прочие звуки непонятного происхождения. Кто-то падает, по кому-то бегут, а кого-то уже почти втоптали в перрон.
– Чего встала, чувырло?!
– А ты – баран!
– Сам ты кабан!
– Заткнись, хабалка!
– Вот чучело-то!
– Куды прёшь, корова?!
– Отвали, козёл!
– С-с-сука!
– Сам такое!
– Чё-о?! А ну иди сюда!
– Куда «сюда», придурок, когда все прут туда!!!
– Па-апра-ашу не оскорБЛЯТЬ!
– Ой, не давите так сильно! Я и так скажу, что ел на обед.
– Лю-уди-ы! Что вы творите! Тесно же, душно, гадко… Звери вы!
– Где ты таких зверей видел? Звери так себя не ведут.
– Ах, как тошно.
– Не тошно, а тошнёхонько. И никуда не денешься: терпи, варись со всеми в этом аду.
Хорошо, что в едином потоке частиц невозможно, чтобы какая-то частица повернула вспять и приблизилась к другой. Так они и бегут на равном расстоянии друг от друга, продолжая обмениваться личными впечатлениями друг о друге. Иногда такие знакомства заканчиваются свадьбой.
Вот бежит пожилой мужчина с пунцовым от жары лицом и подскочившего, надо полагать, давления. Делает ещё пару скачков, но начинает шататься и сходит с дистанции. Присаживается на чей-то багаж на тележке, его пытаются согнать, но ему так плохо, что он не прочь лечь прямо на перрон. Бежит женщина на каблуках, и так часто ими стучит, словно у неё как минимум десять ног. Бежит старуха, у которой на тележке, груженной какими-то тюками, отвалилось колесо. Голая ось скребёт по асфальту и чуть ли не высекает искры. «Бежит солдат, бежит матрос, стреляет пулемёт…» – звучит в голове. Кто-то на ходу роняет коробки и оттуда, словно бы вырвавшись на долгожданную свободу, выскакивают и резво раскатываются с прискоком на все четыре стороны упругие апельсины. Единицы в замешательстве: бежать дальше или замедлить бег, дабы слямзить халявный цитрусовый? Но основная масса продолжает движение в строго заданном направлении. И рады бы остановиться, да инерция не даёт. Вот если б кто так рассыпал деньги…
Так же с «господами пассажирами» бегут их домашние питомцы, чтобы уехать в конце недели на природу, на свежий воздух, подальше от городских асфальтовых джунглей. Трусят мелкие собачонки, галопом скачут крупные. Мимо на бешенной скорости проносится огромная и, должно быть, очень умная овчарка, не реагирующая на обилие кошек и пьяных пассажиров. За ней поспевает её хозяин – согнувшийся под тяжестью двух чемоданов молодой человек, вращающий ногами в тазобедренных суставах, как можно вращать только руками в плечевых, и хрипло орёт:
– Дже-ек, фрахтуй сразу целое купе! Понял?
– В-ваф!
И никто не сомневается, что Джек способен зафрахтовать не только купе, но и целый вагон.
– Ничего себе дрессировочка! – завидует кто-то в толпе бегущих. – Мне бы такую собачку.
Такса на поводке испугано мечется под ногами, трогательно прокладывает путь своей хозяйке и смотрит на всех таким человеческими глазами, словно бы просит: «Ах, умоляю, не отдавите мне лапу!». Хочется взять её на руки, защитить от этого кошмара, но руки у всех заняты поклажей. Вот кошки и коты – другое дело. Это не собаки, которые согласны сопровождать ужасного человека в его странных и противоестественных для всего сущего приключениях. Эти же усато-полосатые ребята не станут участвовать в подобном массовом психозе. Они сразу вильнут своенравным хвостом и шмыгнут в ближайшую подворотню, поэтому хозяева кошачьих несут своих любимцев на руках. Одна женщина с пятью сумками в двух руках уже не бежит, а, скажем так, изображает бег. На груди у неё болтается в такт каждому прыжку, обхватив хозяйку крепко за шею лапами, белоснежная кошка. Хозяйка её запыхалась, даже плачет: «Всё, не… могу больше, ох! Умру щас, не… мо… гу…». Кошка с ужасом смотрит по сторонам на проносящиеся мимо красные и потные лица, прижимается к хозяйке, говорит ей на таком понятном кошачьем языке: «Не умирай! А как же я? Что я буду делать здесь посреди этих разъярённых людей?..». И хозяйка берёт себя в руки.
Рядом со мной бежит мальчик и на голове держит переноску с котом. Через зарешёченное окошечко на меня смотрят два круглых, мерцающих изумрудными искрами глаза разумного существа, словно бы хотят спросить: «Люди, что с вами сталось, человеки вы мои дорогие? Как же вы дошли до жизни такой?». Сразу становится как-то неловко и даже стыдно, хочется перейти на шаг, мол, я не имею никакого отношения к этому абсурду. Вообще перестаёшь понимать, ЧТО мы тут делаем! Сдаём тест на выживание – вот что, пожалуй, больше всего это напоминает. Воображение сразу рисует кого-нибудь из мудрых правителей, словно бы он наблюдает с некоего постамента за этой лихоманкой и величественно изрекает:
