— Да, существовали противоречивые… взгляды, можно так сказать, на причины катастрофы. Началось все с официальной версии: она гласила, что водитель второй машины был вдребезги пьян, — обычная фигня. — Он останавливается. — Но потом появились заявления, что парень перед этим ничего не пил: он, оказывается, был трезвенником. А раз так, значит, пил Болджер. В итоге все плавно переросло в кампанию по защите его честного имени.
— И что потом?
— Потом все рассосалось. Как обычно.
— Ничего себе!
— Естественно, эта информация в газетах не печаталась и, как теперь говорят, не была достоянием общественности. Все это существовало на уровне слухов и домыслов. Но вы же знаете, как у нас быстро вести разносятся.
— Да.
— Даже, я помню, высказывалось предположение, что определенным лицам было выгодно убрать с дороги Фрэнка Болджера.
От этого сообщения Джина цепенеет. Она ждет, что Мерриган продолжит, разовьет тему, пойдет дальше и соединит разорванную цепочку.
Она уже готова сделать это за него.
— Но видите ли, — продолжает он после паузы, — каждый раз, когда жертвой аварии становится общественный деятель, мы слышим эту несусветную чушь. Их просто хлебом не корми — дай пофантазировать.
— Хм.
Теперь Джина пялится в пол,
— Сейчас, если я не ошибаюсь, — саркастически замечает Мерриган, — это зовется теорией заговора.
— Да.
— Но к большому сожалению…
— Я знаю, — произносит Джина после заминки. — Знаю. Люди гибнут на дорогах каждый день.
— Но это действительно так, Джина, взять хотя бы…
Он замолкает. Джина может руку дать на отсечение: он только что прокрутил в голове историю с Ноэлем и почувствовал неожиданную неловкость.
— Бог с ними, — произносит Джина, пытаясь заполнить неуютную паузу, — с причинами аварии: от этого не легче. Погибли Болджер, второй водитель, его жена… — Здесь она останавливается и закрывает глаза. — И их маленькая дочка…
— Да, все так, — подхватывает Мерриган. — Кошмарная история. Настоящая трагедия.
Некоторое время оба молчат. По набережной с грохотом проезжает фура. Где-то в отдалении воет сигнализация.
— Там еще, — снова вступает Мерриган, — мальчик остался.
Джина открывает глаза:
— Что?
— Да, — продолжает Мерриган, — мальчик. Во второй машине было четыре человека: отец, мать и двое детей. Девочка умерла, но мальчик выжил. И отделался лишь парочкой царапин. То, что он уцелел, иначе как чудом нельзя назвать. Потому что, по всем подсчетам, и сторона, и угол по отношению к точке удара были смертельными.
— О господи!
— А он как-то встал и пошел. Об этом потом вообще почти не говорили. Опять же, сегодняшние таблоиды сделали бы из этой истории бомбу, но в те годы люди вели себя все-таки поприличнее. Ведь малышу в то время было… ну сколько… пять-шесть лет.
Джина садится:
— И что с ним стало?
— Насколько я помню, его усыновила какая-то семья.
Они опять замолкают. Джина только головой качает: с ума сойти!
В итоге она протягивает руку и берет карандаш.
— Джеки, — произносит Джина: карандаш уже повис над листком бумаги, — я ни в коем случае не рассчитываю на удачу, но вдруг вы помните имя маленького мальчика?
— Представьте себе, помню, — отвечает он. — Прекрасно помню. Его звали Марк Гриффин.
— В Австралию?
— Да.
— Да ну тебя!
— Почему нет?
— Дермот, Австралия для молодежи. Они там выпивают, занимаются серфингом, тусуются, ну, всякое такое.
Клер держит бокал с вином и внимательно смотрит на мужа.
Он видит: она старается, но не может принять этой версии всерьез.
— Девочкам там ужасно понравится, — предполагает он.
— Что? Пиво и серфинг?
— Нет, а…
— Дермот, зачем? Мне казалось…
— Хорошо, давай не в Австралию, давай в другое место — в Штаты, в Канаду.
Он оглядывается. В воскресенье вечером здесь не очень людно. К тому же расстояния между столами такие, что пришлось бы сильно напрячь голосовые связки, чтобы тебя подслушали. Он впервые в ресторане такого уровня.
Но ему нравится. Его сейчас устраивает уединенность.
— Я не понимаю, откуда ноги растут, — продолжает Клер. — Мне казалось, твоя работа…
— У Би-эм-си офисы по всему миру.
— Ну и что с того?
Этот разговор начинает потихоньку ее бесить.
— Почему нет? — спрашивает он, набирая полный рот ризотто.
Он надеется, что все-таки их никто не подслушивает.
— Тебя интересует, почему нет? Я скажу тебе. Потому что девочки обосновались в школе. У них там друзья. Их нельзя так просто взять и выдернуть на полгода-год. Еще потому, — она накалывает на вилку гребешок, — что папа с мамой не молодеют. Я не хочу жить от них за тысячи миль.
Зато Дермот только об этом и мечтает.
Но согласно кивает. Она права, он понимает это. Они не могут просто взять и сняться, как предлагает он. Не то чтобы они увязли, нет, но тоже типа обосновались.
Просто он подумал…
— Ну как?
Он поднимает глаза. Клер указывает на его ризотто.
— Как трюфели? — спрашивает она с придыханием. — Чувствуются?
— Да, невероятно вкусно.
Она быстро так поводит бровями, будто говоря: еще бы, за сорок-то евро!
Дермот придвигает к ней тарелку с ризотто:
— Попробуй.
Она тянется и берет немного на вилку.
