Он ведь не может ей сказать, что уже несколько недель находится под постоянным наблюдением. Во всяком случае, такова его рабочая гипотеза. Эти люди знают, где он работает, знают, где учатся его дети. Он полагает: за домом они тоже присматривают и отслеживают каждый его шаг — куда пошел, с кем говорил. Может, еще за чем — он точно не знает. А вдруг они записывают его разговоры по мобильному, перехватывают мейлы? А что, если они и в интернете за ним следят?
Неужели они записывают всю его жизнь: сутки напролет, семь дней в неделю?
Конечно же нет. Это абсурдно.
Абсурдно, но возможно.
Поэтому теперь Дермот болезненно неловок в каждом жесте. Ни шагу ступить, ни разговора поговорить не может, не ощущая дискомфорта. Как будто его против воли запихнули в какое-то маразматическое реалити-шоу. Только правил не объяснили и продюсеров не представили.
Но он старается, он держится. Каждое утро отвозит Нив и Орлу в школу. Едет в офис. Работает. Возвращается домой. Об отчете никому не сказал ни слова. Сам документ вместе с черновиком и сопутствующими мейлами, естественно, удалил. Ни с кем не говорил о Ноэле Рафферти. И не намерен. Потому что его яйца зажаты в тисках, и он не предоставит этим свиньям ни малейшего шанса затянуть их.
— Какая вкуснотища! — восклицает Клер. — Вот это я понимаю!
Он смотрит, что там у нее в тарелке.
— А как гребешки?
— Ничего, — отвечает Клер, — вполне.
Вполне?! Хм…
А впрочем, как скажешь.
Дермот жиденько улыбается. За две последние недели он врал жене больше, чем за двенадцать лет совместной жизни. Он врал ей про работу, деньги, мысли.
Вот и сегодня он соврал про истинную причину, побудившую его притащить ее в дорогущий двухзвездочный мишленовский ресторан. Сказал, что хочет извиниться за то, что был угрюмым и несносным. На самом деле он решил послать им закодированное сообщение. Сначала он планировал нечто более грандиозное, — скажем, спустить все деньги на новую тачку. На «мерседес SL», на «ягуар», на что-нибудь кричащее: «Смотрите, мне не стыдно тратить ваши деньги, я не против вас, я с вами». Но как бы он объяснил это Клер? Ведь на такое даже выдуманного бонуса не хватило бы.
Поэтому он решил, пока суд да дело… начнем с ужина в «Цинке».
И с драгоценностей.
На днях он купил ей дорогие серьги и цепочку, в основном чтобы
Он опять указывает на ее тарелку.
— По-моему, — произносит он, — ты их недооцениваешь.
— Ну что ты! Перестань. Я не сказала, что они невкусные. На вот. — Она накалывает гребешок на вилку и протягивает ему. Похоже на вызов. — Попробуй.
Вилки в воздухе: совершается акт передачи. Маневр получается неизящный и немного воинственный. Дермот опускает гребешок на краешек тарелки.
Затем к столу подплывает официант и интересуется, все ли у них в порядке.
— Да, — отвечает Дермот и улыбается. — Все чудесно, спасибо.
— Да, — отвечает Клер. — Спасибо.
После ухода официанта Дермот замечает:
— Здесь великолепный сервис, ты не находишь?
— Да, — отзывается Клер.
Но это еще полбеды. Гораздо тяжелее врать про эмоции и переживания. Гораздо тяжелее выдавать страх за подавленность, опустошенность и необходимость переменить картинку.
Потому что Клер его очень хорошо чувствует.
И потому что Клер не дура. А с точностью до наоборот. И, видя ее взгляд, он понимает: у нее имеются свои соображения на этот счет.
Наверняка не очень верные. И все же…
— Дермот, — прерывает она молчание и пожимает плечами, — я не совсем понимаю, что происходит. Ты странно себя ведешь последнее время… какая-то Австралия, все это. — Она обводит рукой мишленовскую обстановку. — Я правда не понимаю, может…
— Что?
Он искренне надеется, что у нее возникли подозрения и хватит ума прийти к соответствующим выводам. Потому что он так больше не может. Ему надо с кем-то поделиться. Он смотрит ей прямо в глаза: жаждет, чтобы она увидела, хочет, чтобы поняла.
— Просто… — произносит она и останавливается.
— Что… что?
Он так жаждет услышать; он больше не в силах терпеть.
— Мне даже спрашивать об этом противно, — в итоге выдавливает она, и сердце у него уходит в пятки, — просто… я уже не знаю, что и думать… может, у тебя появилась женщина?
На следующее утро Ларри Болджер возвращается в Дублин. По пути из аэропорта в город он просматривает заявление: примерно через двадцать минут ему предстоит выступить с ним на пресс-конференции.
Рядом скукожилась Пола. Она спит и во сне чуть-чуть похрапывает. Болджер и сам уже больше полутора суток на ногах, но, видимо, до вечера ему отдых не светит.
В самолете он бесконечно правил заявление — теперь оно вполне приемлемо. Еще в Чикаго он выступил с безапелляционной речью, отметающей все обвинения. Нынешнее заявление, по сути, пояснение к той речи с некоторой конкретикой.
И бог бы с ним. Просто после него начнутся вопросы.
