— Прежде чем мы что-то решим, Алёша, ты должен знать правду, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты был прав в одном. Я была с тобой не до конца честна. Это… моя работа.
Он замер.
— Я из службы внутренней безопасности НИИ. Мы несколько месяцев засекали странные вещи. Сначала — чудовищные, рваные энергоскачки из твоей лаборатории. Потом они прекратились, но на общих счётчиках крыла всё равно осталась аномалия — короткие, но невероятно мощные всплески, которые никто не мог объяснить. Будто что-то на микросекунды потребляло энергию целого квартала. Думали, диверсия. Промышленный шпионаж. Моя задача была — выяснить. Осторожно. Войти в доверие.
Она сделала шаг внутрь. На его территорию.
— Я устала, Алёша, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Я устала от планов. От продуманных маршрутов и правильных ответов. От своей работы, от твоей машины, от всего этого. Я устала от кофе в «правильных» кофейнях и комплиментов, которые звучат так, будто их прочитали с экрана.
— Я тоже… — выдохнул он. Воздуха не хватало. — Я всё понял, Лена, правда… Я…
— Тогда поехали.
Она сказала это мягко, но в её голосе не было места для возражений. Она перекрыла ему путь к новому потоку бессвязных оправданий.
Алёша моргнул. Мозг, привыкший к анализу, выдал ошибку.
— Куда?
На её губах появилась тень той самой улыбки. Живой. Ироничной.
— Не знаю, — сказала она. — На вокзал. Возьмём билет на первую электричку, которая пойдёт хоть куда-нибудь. На запад, на восток — всё равно. Без вещей. Без планов. Без гарантий.
Она стояла на границе его упорядоченного мира и внешнего хаоса.
И это не было предложением.
Это был ультиматум.
Тест, для которого не существовало формул.
Тишина стала такой плотной, что сквозь неё снова пробился звук. Тик-так. Тик-так.
Ровный, механический, предсказуемый ритм. Звук идеального порядка. Звук клетки. Он только что починил её, и теперь она отсчитывала секунды его новой, «правильной» жизни.
Паника была не чувством — она была физическим явлением. Воздух в лёгких стал плотным, как ртуть. Мир сузился до двух точек: неподвижной Лены и спасительного тёмного угла, где ждал «Корректор».
Голос отца. Не воспоминание — клеймо в мозгу. Отчётливое, как удар.
Нет. Он не может.
Но тело не слушалось. Тело помнило страх. Инстинкт, отточенный годами избегания боли, оказался быстрее мысли.
Его рука дёрнулась сама.
Потянулась в тёмный угол, к ящику, который всё это время молчал и смотрел.
К «Корректору».
Лена видела. Она ничего не сказала. Просто смотрела, как его пальцы находят тумблер.
Щелчок.
Экран вспыхнул холодным, мертвенным светом, заливая его лицо синевой. Алёша не спросил вслух. Он заорал мысленно, отчаянно, как молитву:
Прибор, созданный для минимизации рисков, столкнулся с задачей без единой константы. Поехать в никуда. Без плана. Без гарантий.
Абсолютный хаос.
Его логика треснула.
На экране не было текста. В воздух вырвался сноп вибрирующих, искажённых голограмм. Каскад худших сценариев обрушился на Алёшу, как ледяной душ.
Вспышка. Он и Лена в дребезжащем тамбуре электрички. Их лица перекошены злобой, они кричат друг на друга, но слов не слышно.
Вспышка. Он один на тёмном, незнакомом перроне. Проливной дождь. Красные огни уходящего поезда тают в темноте.
Вспышка. Разбитая машина на переезде. Вой сирены, пробивающийся сквозь помехи.
Вспышка. Он сидит в грязной привокзальной забегаловке, согнувшись от острой боли в животе. Его лицо зелёное в свете дешёвой вывески.
Вспышка. Он хлопает себя по карманам, его лицо — маска ужаса. Пусто. Нет денег. Нет документов. Ничего.
Изображения мелькали с бешеной скоростью, вызывая тошноту. Динамики прибора, молчавшие до сих пор, ожили. Это был не голос. Это был нарастающий, панический электронный визг, от которого закладывало уши. Сквозь него прорывались обрывки фраз, сгенерированных обезумевшим алгоритмом:
>АНАЛИЗ… ОШИБКА… ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ…
>РИСК: 99.7%… 99.8%… 99.9%…
>НЕПРИЕМЛЕМЫЙ УРОВЕНЬ ЭНТРОПИИ…
>СИСТЕМНЫЙ СБОЙ… КАСКАДНЫЙ ОТКАЗ…
>КАТАСТРОФА. КАТАСТРОФА. КАТАСТРОФА.
«Корректор» не советовал. Он кричал. Кричал визуализацией его собственного, глубинного ужаса. Кричал голосом его страха:
Алёша стоял, парализованный этим цифровым кошмаром. Он почувствовал, как рубашка противно липнет к лопаткам.
Он застыл между двумя реальностями.
С одной стороны — визжащий, бьющийся в агонии прибор, обещающий неминуемый провал.
С другой — молчаливая, неподвижная Лена.