Что-то холодное и острое прошло вдоль позвоночника.
Его двойник на экране открыл рот. Голос, прорвавшийся сквозь шипение, был его собственным, но надломленным, хриплым.
— Я… я не понимаю, Лена.
Каждое слово давалось с усилием.
— Зачем?
Пауза. Судорожный, короткий вдох.
— Эта папка… тот мужчина… Ты… ты просто играла со мной? Всё это время? Это всё было… ну… расчёт?
Вопрос не обвинял. Он молил. В нём не было гнева, только тихое, звериное недоумение преданного.
Алёша, настоящий, замер. Он знал, что сейчас будет. Презрение. Холод. Она встанет и уйдёт, оставив его одного в его «катастрофе». Так предсказала машина.
Но Лена на экране не двинулась.
Её лицо изменилось. Маска ироничной усталости треснула и осыпалась, обнажив нечто беззащитное. Чистое изумление. Она смотрела на его дрожащего двойника так, будто впервые увидела его по-настоящему. Будто сквозь броню формул и неловкости наконец-то проступило что-то живое.
И страдающее.
Она открыла рот. Закрыла. Пальцы, рвавшие салфетку, застыли.
— Алёша… — её голос сорвался.
И тут её прорвало.
— Дурак! — выпалила она. Голос дрогнул, но не от гнева. От чего-то другого. — Какой же ты дурак!
Она вскочила. Но не чтобы уйти. Она опёрлась костяшками пальцев о стол, наклоняясь к нему, и её глаза яростно блестели.
— Ты правда думаешь, я шпионка? Промышленный шпион? Алёша, ты сошёл с ума? Ты меня вообще не знаешь!
Она замолчала, тяжело дыша.
— Я должна была… писать на тебя отчёты, следить за приборами… А вместо этого… — она запнулась, и голос упал до шёпота. — Вместо этого я смотрела на тебя. На этого гениального идиота, который боится заказать кофе и объясняет официантке про энтропию остывшего капучино. Я смотрела, и…
Она резко замолчала.
По её щеке медленно скатилась слеза. Одна. Она сорвалась с подбородка и упала на стол.
В динамиках «Корректора» раздался тихий, но противоестественно усиленный звук.
Этот звук. Звук крошечной капли солёной воды, ударившей о лакированное дерево. Он оглушил Алёшу сильнее любого крика. Он был неоспоримым. Физическим.
Это была сама жизнь.
Лена на экране быстро смахнула слезу.
— И я влюбилась в тебя, идиот, — закончила она. Тихо, но твёрдо. — В настоящего. Не в того, кем ты стал последние недели. А в того, кто рассыпал чертежи в коридоре.
Запись шла. Алёша сидел, не дыша. Пустота, оставшаяся после его фальшивого триумфа, начала заполняться чем-то горячим и едким.
Его двойник на экране выглядел раздавленным. Он смотрел в стол, и плечи его поникли. Он не знал, что сказать. Спустя вечность он поднял глаза.
— Я… я не знал.
И тут Лена, глядя на его растерянное лицо, тихо фыркнула сквозь слёзы. Губы её дрогнули в измученной, но тёплой улыбке.
— Господи, Алёша, где ты таких фильмов насмотрелся?
Его двойник молчал. В его голове, должно быть, происходил коллапс всех его аксиом. И только после долгой, опустошающей паузы он медленно протянул руку через стол. Просто протянул и оставил ладонью вверх.
Жест полной капитуляции.
Лена смотрела на его руку. Секунду. Другую. А потом, с той же усталой улыбкой, накрыла её своей.
Взгляд Алёши был прикован к их сплетённым пальцам на зернистом экране. К этому самому тёплому моменту их отношений. Моменту, рождённому из полного провала.
И его пронзило. Чувство настолько острое, что он задохнулся.
Это была не боль.
Это была зависть.
Чёрная, липкая, удушающая зависть к самому себе. К тому парню на экране. К этому неудачнику, который не побоялся быть слабым и смешным. Который рискнул пройти через унижение и получил в награду правду. И тепло её руки.
Он, победитель с рейтингом успеха в 94.7%, не получил ничего. А этот проигравший… он получил всё.
Осознание не родилось мыслью — оно ударило в солнечное сплетение, вышибая воздух.
«Корректор» не ошибся.
Он солгал.
Его алгоритм, заточенный на «минимизацию краткосрочного риска», определил эту сцену — сцену предельной уязвимости и примирения — как катастрофу. Потому что она требовала пройти через пять минут невыносимой душевной боли.
Прибор искал для него не счастья. Он искал для него самый безопасный, самый стерильный путь.
Путь труса.
Глухие коридоры НИИ тонули в дежурном свете. Степан Макарович, вахтёр, закончил обход. Вернулся на свой пост, к столу с вечным стаканом остывшего чая.
Тяжело опустился на скрипучий стул.
Взгляд упал на треснутый глиняный горшок на углу стола. В комке сухой земли доживала свой век почти мёртвая фиалка. Он подобрал её месяц назад в коридоре. Зачем — и сам не знал.
Он хмуро посмотрел на пожухлые листья, потом открыл ящик стола. Достал пипетку и пузырёк с водой. Каждый вечер, втайне от всех.
Он осторожно выдавил несколько капель к самому корню.
И замер.
Наклонился ниже, почти касаясь носом земли. У самого основания почерневшего стебля, там, где, казалось, не было жизни, пробивалось нечто крошечное. Сложенный вдвое, как ладошки в молитве, новый листок.
Ярко-зелёный. Наглый.
Степан Макарович не улыбнулся. Просто смотрел. В его выцветших глазах на миг появилось что-то, похожее на упрямое удовлетворение.
Он выпрямился, убрал пипетку. И тихо, в пустоту, пробормотал:
— А я говорил… живая.