Воспроизведение закончилось. Экран погас.
Тишина. Только ровный, монотонный гул системы охлаждения. Раньше он был звуком контроля. Теперь Алёша слышал в нём другое. Ровное, неживое дыхание машины, которая сожрала его жизнь.
Идеальное свидание. Блестящий ответ. Его «победа».
Всё было ложью.
Он не улучшал себя. Он методично, шаг за шагом, ампутировал всё живое, всё неловкое, всё настоящее. Он стирал не ошибки.
Он стирал себя.
Взгляд упал на прибор. Нагромождение проводов, старый корпус, покрашенный серебрянкой. Не величайшее достижение.
Оцифрованный страх.
Призрак его отца, шепчущий, что любая ошибка обнуляет твою ценность.
Отвращение подступило к горлу. Он смотрел на «Корректор», но видел уже не машину.
Он видел клетку, которую с восторгом построил для самого себя.
Алёша медленно поднялся. Пустота внутри исчезла. На её месте разгоралась ярость. Холодная, чистая. Направленная не на Лену.
На себя. И на этот гудящий металлический ящик.
Он замер посреди лаборатории, глядя на своё творение. В его глазах больше не было ни боли, ни отчаяния.
Только решение.
Простое, как обрыв цепи.
Мысли не было. Импульс. Будто в мозгу перегорел предохранитель, и тело, опережая сознание, уже сорвалось с места.
Он бежал.
Гудящий ящик «Корректора» остался позади, его зелёные индикаторы растерянно моргали в пустоту. Коридоры НИИ, которые он всегда мерил осторожными, выверенными шагами, превратились в размытые полосы казённой краски и тусклого света. Скрип его кроссовок по линолеуму, протёртому до бетонных проплешин, отдавался гулким эхом.
Единственный звук в его мире.
Вахтёр что-то крикнул ему вслед, но слова утонули в глухом стуке, который отдавался прямо в черепе. Тяжёлая входная дверь захлопнулась с пушечным грохотом.
Город.
Резкий, пронзительный гудок заставил его отшатнуться назад, на тротуар. Фары пронёсшейся машины ослепили на мгновение. Мигающая вывеска «АПТЕКА 24» била по глазам ядовито-зелёным. Музыка из открытого окна, хохот подростков, визг тормозов — всё это сливалось в один сплошной, хаотичный рёв.
Раньше его прибор отсёк бы это как фоновый шум. Бесполезные данные.
Теперь данных не было. Был только он. Часть этого шума.
Нога подвернулась на трещине в асфальте, он едва удержал равновесие. Мимо со звоном промчался велосипедист, бросив короткое ругательство. Алёша не обернулся. Просто бежал дальше — неуклюже, сбивчиво, лёгкие горели огнём.
И тут небо погасло.
Будто кто-то резко выкрутил ручку яркости на старом мониторе. Первая капля, холодная и тяжёлая, как монета, ударила в лоб. Через секунду город утонул в потоках воды. Люди метнулись под козырьки магазинов, под навесы остановок.
Алёша бежал.
Холодные струи хлестали по лицу, смешиваясь с потом. Волосы прилипли ко лбу. Воздух стал плотным, густым, наполнился запахом мокрого асфальта и прибитой к земле пыли. Запах был почти как в его лаборатории, где рождался хаос. Но этот — был живым.
Её подъезд.
Задыхаясь, он вцепился в панель домофона, палец лихорадочно застучал по кнопке с номером квартиры. Тишина. Только шум дождя. Он нажал снова, дольше, вдавливая пластик. Ничего.
Паника подкатила к горлу. Он принялся жать на все кнопки подряд.
Дверь рядом щёлкнула, и пожилая женщина с зонтиком испуганно от него шарахнулась.
— Простите, — пробормотал он, юркнув в тёплый полумрак подъезда.
Её этаж. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сердце билось где-то в горле. Дверь. Он заколотил в неё кулаком, с удивлением отметив, что костяшки не чувствуют боли.
— Лена!
Тишина.
Он прижался ухом к холодному, влажному дерматину. Внутри — едва слышный шорох. Движение. Она там. И она его не слышит. Или не хочет слышать.
Все слова, которые он готовил, испарились. Осталось только отчаяние, и оно прорвалось наружу бессвязным, жалким потоком.
— Лена, я… оно солгало! — кричал он двери, стене, всему миру. — Про шпионку… про всё… это был просто мой страх! Машина… она же просто… алгоритм, понимаешь? Краткосрочная оптимизация… я… я видел другую ветку! Ту, где ты… где мы… Это была ошибка! То есть, та ветка — не ошибка, а эта… вот эта… вот это всё было ошибкой! Я всё…
Замок тихо щёлкнул.
Дверь приоткрылась.
Он замолчал на полуслове.
Лена.
Она не плакала. Не кричала. Она была пугающе спокойна. За её спиной, на полу, лежала раскрытая дорожная сумка. На диване — стопка аккуратно сложенных джинсов.
Она не просто обиделась. Она действовала.
Она собиралась уехать.
Его запоздалое, выкрикнутое в пустоту извинение больше не было попыткой всё исправить. Теперь это был последний шанс удержать её на краю пропасти, которую он сам и вырыл.
Она молча смотрела на него. Мокрого, растерянного, с безумными глазами, в которых плескался животный ужас. Он ожидал увидеть лёд, но в её взгляде мелькнуло что-то другое. Что-то от того дня, когда он рассыпал перед ней свои чертежи. Её руки, скрещённые на груди, чуть ослабли — или ему так показалось?
Он надеялся, что она видит его отчаяние. Что оно настоящее.
И что это именно то, чего ей не хватало.