Он встал и вышел, отвратив глаза;В них гнев блеснул, в прощании — гроза!Ах, плохо знал он женщину: ее льСмирит угроза и удержит боль?Он мало сердце знал твое, Гюльнар,Где нынче — нежность, а чрез миг — пожар!Обидны подозренья; ей самойНеведомо, что в жалости такойЗерно иное; мнилось ей: она,Раба, рабу сочувствовать должнаИль пленнику; неосторожно вновьОна в паше разгорячила кровь;Он, в бешенстве, был с нею груб, и вотВ ней буря дум — ключ женских бед — растет.<p>VI</p>Дней и ночей меж тем тянулась нитьЖуть, мрак, тоска… Сумел он победитьУверенностью темную боязнь:Ведь каждый час нес худшее, чем казнь;Ведь каждый шаг мог шагом стражи быть,Что явится его на казнь влачить;Ведь каждый оклик, что порхнет над ним,Мог быть последним голосом людским!Смирил он ужас, но надменный духВсе жить хотел, был к зову гроба глух.Он был истерзан, слаб — и все же снесБорение, что битв страшней и гроз.В кипенье боя, в яростных волнахЕдва ли с мыслью будет сплавлен страх;Но быть в цепях, сознав ужасный рок,Коснеть в когтях изменчивых тревог,Глядеть в себя, ошибок числить ройНепоправимых, гнуться пред судьбой,О невозвратном сожалеть, дрожатьПред неизбежным и часы считать,И знать, что друга нет, кто б людям могСказать, что твердо встретил он свой рокИ рядом враг, бесстыдный клеветник,Рад грязью бросить в твой последний миг;А пытка — ждет; пусть духу не страшна,Но тело может одолеть она;А лишь простонешь, вскрикнешь лишь едваНа мужество утрачены права.Здесь — гроб, а рай — не для твоей души:Владеют им святые торгаши;Земной же рай, не лживый рай небес,Навек — в разлуке с милою! — исчез.Вот чем терзался в эти дни пират,И мысли те страшней, чем самый ад.Боролся он — и так или не так,Но выдержал, а это не пустяк!<p>VII</p>
