Трое уже холодели. Этим ничто уже не могло помочь. Четвертый был еще теплый, не только теплый, — горячий. И это был Тома. Несмотря на свои пять ран, Тома не был еще мертв, только без сознания: и его пожирала горячка.
Тотчас Хуана выпрямилась, приняв мрачное решение. В двух шагах от нее валялся кинжал без ножен, выскользнувший у кого-то из-за пояса. Хуана схватила его, вернулась к Тома…
Но не ударила…
Она занесла руку и бессильно опустила. Неведомая сила, всемогущая, разжала ее стиснутые пальцы, вырвала из них кинжал. Обезоруженная, она глубоко содрогнулась всем телом. Между тем ни гнев ее, ни ненависть не ослабели. Человек, лежавший здесь, взял ее в плен, притеснял, неволил, потом унижал; это он только что убил, на глазах у нее, ее жениха, отца, брата… Она ненавидела его… Да. Но убить его, нет… она не могла…
Она не могла… Он слишком был силен, слишком храбр, слишком прекрасен, пожалуй, лежа так, в крови, победителем, на этой груде вражеских трупов…
И вдруг Хуана опустилась на колени перед этим человеком — перед Тома-Ягненком и, разрывая его одежду, запачканную большими красными пятнами, разрывая также собственное платье тонкого полотна… стала перевязывать эти пять глубоких ран…
Через шесть месяцев после захвата Сиудад-Реаля флибустьерами Тома-Ягненка Луи Геноле — бывший на «Горностае» помощником того Тома, который тогда был всего лишь Трюбле, — как-то вечером снова пристал к берегам Тортуги на совершенно новом корсарском фрегате, доставившем его прямо из Сен-Мало.
Как только отдали якорь, Луи Геноле с беспокойством навел подзорную трубу: «Горностай» ли это все еще там покачивается на плехтовом канате? И все ли цело и невредимо на этом жалком суденышке, так давно уже разоруженном и заброшенном? Ибо Луи Геноле так думал.
Но приятно было его удивление: «Горностай», стоявший все на том же самом месте, принарядился. Рангоут его был в полном порядке, а корпус заново окрашен. На кормовом флагштоке развевался великолепный малуанский флаг; и это было еще не все: на топе грот-мачты красовался еще один горделивый знак — знак своеобразный, впрочем. Луи рассмотрел большой кусок флагдука ярко-красного цвета, заканчивающийся двумя косицами, а посередине что-то вроде барана или ягненка, как будто вытканного золотом.
— Это что ж такое? — спрашивал себя Геноле, тараща глаза.
Потом он пожал плечами. Долго ли узнать, что это такое, — стоит только съездить посмотреть.
— Вельбот! — приказал он.
И прежде даже, чем нанести, согласно этикету, визит господину д’Ожерону, по-прежнему управлявшему от имени короля Тортугой и побережьем Сан-Доминго, Луи Геноле отправился с визитом к Тома Трюбле.
Тома Трюбле, Тома-Ягненок, ждал этого посещения, стоя у выхода к трапу и топая ногами от нетерпения. Он еще издали заметил приближение своего бывшего помощника, и сердце его билось, так как он не переставал горячо любить его. Как только Луи Геноле взобрался по трапу, он схватил его и стал обнимать и целовать изо всех сил. Так что у того дух захватило, и он даже не сразу мог вскрикнуть. Наконец, он вскрикнул. И не без причины! Тома, этот Тома, которого он снова видел, Тома, переменившийся с головы до ног. Он производил впечатление родовитого вельможи: в шляпе с тройным галуном и гигантским красным пером, в пышной одежде из синего бархата, шитой золотом по всем швам, каковая одежда спускалась ему ниже колен. В довершение всего два невольника-метиса в костюме ливрейных лакеев, точно две тени, следовали за упомянутым вельможей. Разинув рот, Луи разглядывал своего бывшего начальника. И для первого приветствия у него не нашлось ничего сказать, он только воскликнул:
— О, брат мой, Тома! Ты прямо великолепен и наряднее, чем в светлое воскресение!
— Ба! — молвил Тома, хохоча во все горло. — Разве ты не знаешь, брат мой, Луи, что в твое отсутствие, — которое, видит Бог, показалось мне длиннее сорока постов, вместе взятых, — я, Тома, стал очень богат и очень славен? Ты только послушай! Адмирал флота, генерал армии, губернатор города… словом, чуть ли не принц или король!.. Я всем этим был!.. И доказательство тому — мое монаршее знамя, которое еще развевается вон там… Взгляни!.. Да, всем этим я был, брат мой, Луи: император, почитай! Но люблю тебя, тем не менее от всего сердца!
Он снова обнял его с такой нежностью, что добрый Геноле, затисканный и зацелованный, почувствовал, что все беспокойства и сомнения покидают его сердце.
