— Также и Кердонкюфы не только не станут к тебе придираться, но почтут за удовольствие стать твоими друзьями, можешь быть уверен: а еще приятнее им будет с тобой породниться, если только ты согласишься жениться на Анне-Марии; но ведь ты, кстати, еще и не знаешь, что случилось…
— Молчи! — прошептал Тома, вдруг перебив его резким жестом, которого Геноле сначала не понял.
В это время открылась дверь капитанской каюты, и из нее вышла прекрасная дама.
Это была Хуана, собственной персоной. Она появилась разодетая и разукрашенная самым богатым образом: в юбке из великолепной переливчатой тафты, в парчевой мантии, приоткрытой над кофточкой из тонких фламандских кружев. Что же касается лица, то Геноле должен был откровенно признаться, что никогда не видал ничего, в чем была бы хоть половина этого блеска и очарования. А стан был поистине станом королевы.
— Ага! — воскликнул Тома, сразу повеселев при виде ее. — Вот и она, легка на помине! Подойдите, моя радость, и позвольте вам представить моего брата и лучшего друга, о котором я столько раз вам говорил. Это он самый, Луи Геноле, только что вернувшийся из нашего Сен-Мало.
Луи немедленно отвесил учтивейший поклон, удивляясь про себя, что Тома научился выражаться с таким изяществом. Дама же отвечала реверансом. Непринужденным тоном, как будто говоря о чем-то заранее условленном, о чем-то бесспорном и давно предрешенном:
— Ах, я в восторге, — сказала она, — что вижу вас, и мы поистине с нетерпением вас ждали… Привезли ли вы нам добрые вести, на которые мы рассчитываем? И скоро ли мы сможем, уже без затруднений, отправиться вместе в ваш город, который мне так хочется узнать и полюбить?
— Итак, — спросил попозже Луи Геноле, — ты забираешь эту испанку с нами на родину?
— А что же делать, как не брать ее с собой? — ответил Тома Трюбле, по прозванию Ягненок.
И ни тот ни другой больше не разжимали рта на этот счет, прекрасно зная оба, что отныне слова ни к чему и что тайная воля, очевидно более сильная, чем воля их обоих, — даже их троих, — направляет их поступки.
Действительно, возвращение было близко. Еще неделя, и «Горностай», наполнив паруса, радостно поплывет к Сен-Мало. Луи Геноле уже упорно работал над вооружением. Предусмотрительный, — настоящие моряки, пожалуй, предусмотрительнее самого провидения, — он позаботился привезти двойную команду на новом фрегате из Франции. Новый фрегат мог бы продолжать каперство в Вест-Индских водах, на преуспеяние кавалера Даникана, его арматора, тогда как «Горностай» мог вернуться, увозя обратно вместе с Луи, снова в качестве помощника, также и Тома, снова в качестве капитана. Луи согласился еще раз покинуть свою милую Бретань, где теперь благодаря звонким денежкам, добытым на галионе и в прочих местах, он обзавелся собственным домишком и земелькой, исключительно ради того, чтобы привезти домой Тома. Тщетно сметливый судовладелец, по достоинству ценивший таких ребят и очень бы желавший сохранить для себя этого нового капитана, почти уже знаменитого Луи Геноле, соблазнял его, как только мог, всякими обещаниями, лестными и заманчивыми. Луи Геноле согласился лишь на то, чтобы отвести на Тортугу новый корабль, оставить его там в распоряжении другого капитана, нарочно для того принятого на судно, и сейчас же вернуться назад на старом «Горностае». Не рассчитывая на большее, кавалер Даникан одобрил этот план. К тому же он был слишком порядочный человек, чтобы не сделать от всего сердца удовольствие этим молодцам, Трюбле и Геноле, которые так ему помогли — он сам это говорил и всюду подтверждал — стать тем, чем он был в настоящее время: самым богатым из всех богатых малуанских арматоров.
— Как же это так, милейший Луи, — заметил он все же, — ты дважды пересечешь воды океана с той только целью, чтобы вернуть оттуда нашего Тома? Тебе не кажется, что он и один сумел бы вернуться?
— Конечно, господин, — ответил Луи Геноле, комкая в руках свою широкополую шляпу, — он, конечно, прекрасно бы сумел. Но я дал клятву, и если я не поеду, то нарушу ее.
Действительно, эта далекая и странная Тортуга внушала ему большие сомнения. Нельзя было быть спокойным там за тело и душу; и для одинокого Тома это, бесспорно, было нежелательным местопребыванием. Луи Геноле в течение своего двойного путешествия туда и обратно не спал спокойно и двух ночей в неделю, беспрестанно тревожимый тысячью сновидений, в которых с бедным Тома случались тысячи событий, одно страшнее другого. В конце концов, то, которое с ним произошло на самом деле, было не лучше.
