Князь Владимир Сороков (Двадцать первый)
Граф Алексей Орлов (Восьмой)
Барон Пётр Врангель (Двадцатый)
Князь Дмитрий Шуйский (Шестой)
Граф Иван Толстой (Девятнадцатый)
Князь Александр Невский-младший (Первый)
Граф Дмитрий Сергеевич Оленин-Волынский (Седьмой)
Тихий ресторан у воды встретил нас запахом свежей выпечки и дымком от печи. Мы сели за длинный дубовый стол, покрытый белой скатертью, и по старой русской традиции начали поминальный обед.
Сперва — густой клюквенный кисель, кисло-сладкий, как сама память о тех, кого больше нет. Потом пошли пироги: с капустой, хрустящей и золотистой, с рыбой, пахнущей дымком и ладожскими волнами. Каждый кусок будто возвращал нас назад — в те простые дни, когда мы еще верили, что война будет честной.
Воспоминания лились, как вино:
Баня перед боем, когда мы, распаренные и красные, смеялись над тем, как Первый упарился до потери пульса.
Ночная уха на берегу, которую варил Седьмой — он знал секрет, как сделать ее по-настоящему дымной.
Споры о том, чей доспех выдержит больше попаданий (теперь мы знали ответ — ничей).
Аид был прав. Он называл нас детьми — и мы такими и были. Но сегодня, глядя в пустые стулья, мы понимали: детство кончилось.
Никто не говорил вслух о мести. Но она висела в воздухе, острее запаха водки и горячего теста.
Букреев-старший методично крошил хлеб в тарелку: «Я буду рыть землю. Копнуть глубже, чем они спрятали правду».
Аид прищурился в сторону залива: «Есть люди, которые умеют находить… даже то, что не хотят показывать. Я их попрошу».
Мы, курсанты, молча сжимали стаканы. Обещание было простым: стать сильнее. Чтобы больше никто не вернулся в гробах.
Лаборанты и инженеры сидели отдельно, будто боялись наших взглядов. Их пальцы дрожали, когда они наливали себе кисель.
«По нашим расчетам… доспехи должны были выдержать», — шептал один, глядя в тарелку.
«Мы проверяли на стендах… прямое попадание из немецкой "Фауст-3"… даже вмятины не оставляло», — бормотал другой, теребя салфетку.
«Что-то их ослабило… что-то, чего нет в наших моделях…»
Мы не стали их винить. Виноваты не расчеты, а война — грязная, нечестная, где правила пишутся кровью. Но теперь мы знали: следующий бой начнется не с атаки, а с досконального изучения каждой нитки в тех самых «непробиваемых» доспехах.
Когда поминки закончились, мы вышли на берег. Ветер с озера был холодным, но мы не спешили уходить. Где-то там, за горизонтом, лежало место, где погибли наши друзья.
«Завтра начнется настоящая подготовка», — сказал кто-то.
«Не подготовка. Переподготовка», — поправил Аид.
Мы кивнули. Детство кончилось.
Теперь мы шли взрослой дорогой — дорогой, где каждый шаг пахнет порохом, а за спиной тени семерых павших.
После похорон и поминального ужина я наконец решился вернуться в дом Карасевых. Для них я всё ещё был простым курсантом, уехавшим в учебную командировку. И лучше бы они так и думали — незачем сеять панику. Хотя, если задуматься, ситуация выглядела абсурдно: в нескольких часах езды от столицы орудуют не только террористы, но и зарубежные военные советники с боевыми роботами.
Я зашёл в дом как раз к ужину. На кухне сидел Семён, уплетая гречневую кашу с грибами, а дед ещё колдовал в своей мастерской — видимо, допиливал очередной заказ.
— Ну как командировка? — сразу спросил Семён, оглядывая меня с любопытством. — Говорят, что курсантов гоняют как простых солдат.
Я лишь хмыкнул, опускаясь на стул.
— Устал. В военной академии командировки — это не увеселительные прогулки, а бесконечные тренировки.
