Кощеево седло полностью

– К какому приступу, Добрынич, ты чего? – усмехнулся князь, поглаживая усаженный мелкой чешуёй подбородный ремень шелома. Он разглядывал городец, щурясь и выпячивая губы, словно собираясь присвистнуть и раздумывая, стоит ли. Недавно обозначившиеся княжьи усы шевелились, словно у завидевшего добычу таракана, и Богуш, подумав об этом, с трудом подавил рвущийся наружу смех от неожиданного и нелепого сравнения. Уткнулся губами и носом в рукавицу и сдавленно фыркал в пахнущее дымом некрашеное серое сукно. А князь продолжал. – Воевать мы сюда пришли, что ли?

Житобуд неопределённо повёл головой, словно ему вдруг стал тесен ворот свиты.

– Ну… – протянул он, словно собираясь возразить и не зная, что толком сказать.

– Вот именно, – подытожил князь, наконец, отрывая взгляд от городца. И кивнув на закованную в лёд речушку под стенами, спросил. – Как хоть место-то это зовётся? Знает ли кто?

– Москва, – отозвался, подъезжая Вадим Козарин. – И река так зовётся, и городец этот.

Князь покосился на него и велел Житобуду:

– Посылай махальных с белым полотном, пусть зовут на разговор.

– Дозволь мне, княже! – не стерпел, наконец, Богуш, и в волнении, что Ходимир не расслышит или перерешит, вытянул своего гнедого жеребчика плетью. Тот от неожиданности взвился свечкой, прыгнул с места и тут же оказался рядом с князем и гриднями. И замер на месте, перехваченный под уздцы железной рукой Житобуда. Вадим насмешливо скалился над пришлым мальчишкой – Козарин недолюбливал пришлых полоцких варягов. Князь глянул хмуро, и Богуш понял – всё. Сейчас Ходимир велит отослать его в обоз, отнять лук, топорик и даже нож, велит содрать дарёный ещё Рогволодом Всеславичем стегач, крытый тёмно-синим сукном с золотым и алым шитьём… что будет дальше, мальчишка не успел придумать, потому что Ходимир бросил, дёрнув усом:

– Ладно, поезжай… да гляди у меня, без баловства, а не то…

Что именно «не то» князь не договорил, но было понятно и без слов – всё то, что Богуш успел себе придумать, то и будет.

И вот тут дух и захватило – махальным, это ж надо к самым стенам городца ехать. А ну как кто там, на стене московской поймёт не так, да из лука… но и на попятный идти было уже поздно и стыдно, и Богуш, сглотнув, принял из рук воев длинный лоскут белёного льна, смотал его на руку, облизнул враз пересохшие губы и толкнул присмиревшего Гнедка:

– Давай-ка… вывози, волчья сыть!

Конь оскорблено всхрапнул и прянул вперёд, так, что Богуш, не особо навычный к верховой езде, едва удержал в руках поводья. Стена рывком приблизилась, и мальчишка с трудом сдержался, чтобы не осадить коня – до него при желании уже могли досягнуть стрелой. Ещё за труса примут, вот ещё! Он подъехал меньше чем на два десятка сажен, так, чтобы можно было разглядеть на стене усатые лица под низко надетыми шеломами. Остановил коня, поёжился – тонкая струйка холода (это не страх, нет! ни за что!) просочилась в широкие рукава стегача и ползла по спине, ощутимая даже сквозь свиту, – вскинул руку (из разжатого кулака распустился белый лоскут) и взмахнул рукой над головой. Ещё раз, и ещё, неотрывно глядя на тех, на стене, и чуя, как кто-то оттуда смотрит на него насмешливо, кто-то оценивающе, а кто-то и прицельно, прикидывая, сможет ли досягнуть до него сулицей, а если нет, то лень ли будет тянуться к луку в налучье. А кто небось, уже и по рукам бьёт, спорят, с которой стрелы его ссадят.

Богуш почувствовал, как дрожит подбородок, а холодный пот заливает лицо, стекая из-под низкого среза стёганого шелома, крытого тиснёной жёлтой кожей. Тогда, на Варяжьем Поморье, на родине, когда блюссичи налетели на них у озера, он ничего не успел понять, захваченный лихорадкой боя, да и бежать было некуда, а понимать некогда. А сейчас… сейчас его почти обморочно пробирало.

И в тот миг, когда Богуш окончательно понял, что ещё чуть-чуть – и он постыдно разревётся, на стене раздался отрывистый выкрик, и над головами воев вспыхнул такой же белый лоскут, как и у него, метнулся туда и сюда.

Московиты соглашались поговорить.

Хозяин Москвы сидел в седле, чуть подбоченясь и поигрывая звончатой плетью. Сидел он спокойно, только изредка чуть шевеля усами, словно не решаясь что-то сказать, и только левая рука то и дело оставлял в покое плеть, которая повисала бессильно вдоль седла, и принималась теребить поводья, пачкая мелкими крошками кожи красную суконную рукавицу. И только по этому было видно, что не так уж он и спокоен. Богуш не мог бы сказать, какого дедич роста, пока тот сидел в седле – вот кабы спешился. Но, наверное, всё-таки высок – оба воя, приехавших с дедичем, были ему едва выше плеча. Было хозяину Москвы лет за сорок, даже ближе к полувеку, и в усах, и в бороде густо серебрилась седина, плохо, впрочем, заметная в светло-русых волосах. Грубое, словно вырубленное топором из дубовой колоды лицо было почти неподвижно, только голубые глаза беспокойно бегали с одного вятича на другого. «Хотя, он ведь и сам тоже вятич!» – вспомнил вдруг Богуш.