Кошки говорят «мяу» полностью

простого факта — мы, мужики, тупее, чем они. Намного тупее. И потому намного… беззащитнее. И только понимание этого простого факта дает, быть может, хоть какую-то защиту, хоть какую-то… хоть какое-то равновесие. Потому что понимание это, если оно есть, женское — оно не наше, не мужское, оно заимствовано у них.

Видно, потому у меня и не сложилось с друзьями. Видно чувствуют мужики, что-то чужое во мне, что-то, может быть, бабское, хотя, уж чего-чего, а «голубого» во мне нет ни проблеска (сейчас, правда, это как-то немодно, но что есть — то есть, а чего нет — прошу простить, — нарочно не придумаешь)…

Ну, ладно, раз — по пьянке, а дальше? Дальше-то зачем? Черкая на её пачке сигарет свой телефон, я никак не думал, что она позвонит. Ей-Богу. Бля буду. Чтобы такой бабе — молодых и крутых кобелей не хватало? Нет, я, может, конечно, тоже еще ничего, но к сорока годам тот, кто не умеет трезво себя оценить, тот, я извиняюсь, просто мудак, и за каким, я извиняюсь, мужским половым хреном вдруг звонить мне, причем, срываться прямо с блядок, прямо от готового мужского полового хрена (уж это-то я чувствую, это-то я знаю)… Ну, что ж…

Что ж, у рыжих — свои причуды, а что касается меня, то ведь общение с Котом и для меня не проходит даром, и я тоже научился принимать какие-то вещи, просто как существующий факт, и не забивать голову ненужными подробностями. Дают — бери, бьют — беги… туда, где дают. Как учит нас бессмертный солдат Швейк, пусть будет, как будет, ведь как-нибудь да будет, ведь никогда не было, чтобы не было никак -

(у Швейка дословно не совсем так, но…)

сколько ни мяукай, а лучше не скажешь…

С оговорками согласившись на редкие приходы Рыжей, Кот все настойчивей стал возражать против остальных, и… разумеется, одержал полную победу. Ну, почти полную. То есть, с милостивого согласия Кота мы иногда встречались с ней у меня, когда позволяли наши семейные дела, и что еще удивительнее, начали разговаривать. Начали потихоньку узнавать что-то друг о друге, а узнавая, с удивлением открывать для себя, что по сути мы — довольно схожие существа, а потом…

Однажды, лежа рядом с ней

(раскинулась, сука, как ей удобно, задрав одну ногу на спинку тахты, а другую свесив через меня на пол, и плевать ей, красиво лежит, или нет, потому что знает, что красиво…)

на продавленной старой тахте в какой-то случайно подвернувшейся пустой квартире

(…говорит, выманила у подружки ключи… Наверно врет, скорее всего сама сняла, ну… Её проблемы — у богатых свои причуды…)

я вдруг почувствовал, что мы молчим вместе. Это было неожиданно и… страшновато. Молчать просто в присутствие кого-то — это одно, но молчать вместе с кем-то…

Если ты молчишь вместе с каким-то существом, ты подпускаешь его слишком близко к себе, ты оказываешься небезопасно раскрытым для него и… опасно беззащитным. Ты ставишь себя в положение, когда вынужден доверять ему, и если ты точно не знаешь, что у него на уме и вообще, кто находится рядом с тобой…

Я уже очень давно не молчал ни с кем вместе, кроме Кота. Не знаю, почему и отчего — просто так было, потому что было так, а теперь, в этой пустой квартире, на старой продавленной тахте это перестало быть так, и во мне начал просыпаться страх, просыпаться, расти и все громче шептать мне в ухо, вставай, одевайся и уходи… Нет! Беги! И никогда больше не встречайся с ней, потому что… ты знаешь, почему.

И я бы встал и ушел,

(я бы убежал…)

потому что этот страх был и есть сильнее меня, потому что этот страх и есть я, а тягаться с самим собой — дело пустое и безнадежное. Я бы ушел и никогда больше не виделся с ней, если бы вдруг не почувствовал на своем плече тихое прикосновение кошачьей лапы — высшее проявление кошачьей нежности, самое сильное выражение привязанности и ласки, на которое только способен маленький Зверь, не прирученный, неизменный, много веков живущий рядом с человеком по своей или чьей-то воле, по своим, не ведомым человеку законам и правилам…

И чуть повернув голову и скосив глаза, я увидел на своем плече ее руку с ярко-красным лаком на ногтях, а потом увидел ее глаза, в которых где-то глубоко плавал точно такой же страх, как у меня, мой страх…

И мой страх исчез. И я принял наше молчание, как данность, как обычный существующий факт, не раздражающий меня и не таящий в себе никакой угрозы.