— Но мама… Послушай… Что я могу… — растерянно пробормотал отец, кидая на мою мать взгляды, просящие помощи или хотя бы поддержки.
Но мать даже не смотрела в его сторону. Вытаращив глаза, с отвисшей челюстью она, уставилась на бабку, с трудом что-то проворачивая у себя в мозгу. Думаю, она тогда «провернула» это и поняла то, что до меня дошло лишь гораздо позже. Но и я запомнил…
— А другие отцы — могут? А ты… — она презрительно фыркнула и…
На пододвинутый матерью стул уселась уже наша Герцогиня и начала в своей обычной манере вправлять отцу мозги и объяснять, что ребенку нельзя идти в армию, что армия не для ребенка, пускай ребенок и — хулиган, бандит, мерзавец, но он — ребенок…
И моя мать, которая просто органически не могла не встрять в какой-то спор с отстаиванием высших (по ее разумению) истин и ценностей за весь обед не проронила почти ни слова, а лишь накладывала на тарелку «Мэри» лучшие куски и время от времени кидала на нее странные задумчивые взгляды. Лишь один раз она попыталась что-то робко (моя мать и «робко» — это «горячий лед», это оксюморон) возразить:
— Но Мэри, ведь…
На одно мгновение на стуле снова возникла толстуха-торговка, кинувшая сквозь зубы:
— Помолчи… — и уже неслышно для нее, но услышанное (хотя и непонятное тогда) мною. — Курноса шикса.
И мать заткнулась, мать — заткнулась, а я… Я запомнил этот случай, я запомнил, как Герцогиня превратилась в… Нет, я запомнил не внешнюю форму, не базарную одесскую торговку, а то, что высунулось из-под торговки, лишь приняв форму, потому что это должно было принять какую-то форму и этому было все равно, какую форму принять. Этому вообще было все — все равно, когда дело касалось…
Много позже я понял, что приди я к ней ночью и скажи, что зарезал пару младенцев, она бы укрыла, спрятала, не выдала бы меня никому. Потом, может быть, сама бы судила меня и прокляла или порешила, но это — потом, и это — сама. Лишь в начале эпохи видюшников посмотрев «Крестного отца» и увидев Марлона Брандо в роли Вито Корлеоне, я понял, какая сила выглянула тогда из Герцогини, приняв (чтобы мы не очень струхнули) форму базарной торговки.
Я понял, какая сила дала ей пережить все, что она пережила, дала прожить без трех лет век, и уйти не старухой, а женщиной… Я понял, какой чешуей для нее на самом деле были все петлюровские, махновские, советские и несоветские власти, все собесы, приемщики стеклотары, все генералы, Дома Романовых и культы личности, по сравнению с ЕЕ СЕМЬЕЙ. По сравнению с ее внуком — ну да, хулиганом, бандитом, сыном петлюровки, курносой шиксы, но ЕЕ внуком… Ее больше нет, и никто и никогда на этом свете больше не будет
(любить?… обожать?…)
относиться ко мне так. Потому что ее больше нет, потому что она умерла, пережив все власти и безвластья, все погромы и интернационалы, все застои и перестройки, всех вождей и все их культы и не культы… Умерла? А вот…
Хуй вам всем!
Это вы все сдохли, а она -
(где?.. Здесь — ее нет… Там — кто знает?..)
БЕССМЕРТНА!!!
Вот так.
… Ничего в плане зависшей надо мной службы в рядах самых непобедимых и самых вооруженных сил отцу делать не пришлось — судьба распорядилась иначе. Распорядилась весьма оригинально: то, что вызывало такую неприязнь и такой страх у Герцогини и всех остальных, «юридически ответственных» за меня лиц — а именно, мой старенький мотоцикл, — сделало все в лучшем виде.
Где-то около часу ночи, съезжая с пустынного уже Сущевского Вала на пустынную уже Нижнюю Масловку, я со всего маху врезался в неизвестно откуда выползший с потушенными фарами на середину проезжей части «Жигуль», успев лишь чуть-чуть вывернуть руль влево, вылетел из седла, пролетел несколько метров, шмякнулся брюхом, грудью и башкой (случайно — в шлеме) об асфальт, проехал плашмя еще метра полтора, медленно перевернулся на спину, глянул в ту сторону, откуда ехал, на спуск с Сущевского, и…
Красное… Прямо ко мне приближалось с огромной скоростью что-то красное… Прямо на меня летел… Нет, это я летел прямо на красный… Трамвай.
Это было невозможно. Трамвайные рельсы были в другой стороне — в той, куда я катил на мотоцикле до столкновения с «жигулем», а не в той, откуда я ехал. Да, и даже там в этот ночной час не могло быть никакого трамвая, но…
Я несся на красный трамвай, стоявший боком ко мне, я летел прямо на него, а потом пролетел сквозь него, и он исчез, и я пробормотал: «Мама…», — и больше ничего не успел пробормотать, ничего не успел подумать, потому что меня ослепили две, мчащиеся на меня, фары и тут же, без всякого интервала по моим ногам — пониже ляжек и повыше коленей — проехало сначала переднее, а потом заднее колесо другого «жигуля», не свернувшего (он и не мог свернуть, водитель скорее всего увидел меня уже перед самым своим носом), не затормозившего (к счастью — тормозни он на моих ноженьках…) и не остановившегося, а просто слинявшего с места действия.
