Кошки говорят «мяу» полностью

— Суп с котом, — буркнул я. — Давай-ка лучше выпьем, моя донна, а?

— Ладно, — кивнула она, — выпьем. Я бутылочку прихватила — знала, что здесь захочется, — она так резко перекатилась через меня, что я охнул (не перышко), и пошла в коридор к своей сумке, бросив на ходу: — Только потом все равно ко мне поедем…

Она вернулась с бутылкой и я присвистнул — «бутылочка» оказалась «Мартелем».

— Однако… Духи «Дорсэ», коньяк «Мартель»… Ты меня так к хорошей жизни приучишь. Не успею состариться…

— Кто не успел, тот опоздал, — подмигнула Рыжая. — Открывай.

Я открыл бутылку, она достала из бара бокалы, и мы выпили. Залпом, не закусывая. А потом — еще раз. Она снова улеглась рядом, положила голову мне на плечо, обняла за шею, закинула через меня ногу и сказала:

— Я так засну…

— Спи, моя донна, — я закрыл глаза и вправду задремал, вернее стал мягко проваливаться в какую-то полудрему, пробормотав, — ты стареешь, уже спать хочешь, а не траханьки…

— На траханьки у нас столько времени, что ты похудеешь. Пока твоя мадам не приедет, — то же сонно пробормотала она.

— Ты хочешь со мной все это время…? — я опять удивился, но как-то вяло и… похоже, радостно. Коньяк приятно грел живот изнутри, все тело расслабилось, и ничему удивляться не хотелось. Хотелось дремать и ни о чем не думать — сосем ни о чем.

Когда я раскрыл глаза, она сидела рядом и разливала в рюмки коньяк. Налив, она протянула мне рюмку и сказала:

— Пей и поднимайся… Нет, это я не ему, — она скосила глаза на мой живот и ниже, — это я — тебе… Ну, давай-давай, нечего разлеживаться.

Мы выпили. Мне жутко не хотелось вставать — в кровати было тепло и уютно, да и «Мартель» мы еще не допили… Но если уж она забрала что-то в голову… Если женщина хочет…

— Возьмем коньяк с собой, — сказал я, — если ты не передумала ехать… А вообще, может, не поедем? Ну, чего тащиться? Чем тебе тут…

Но Рыжая оборвала меня на полуслове, убрала бутылку в бар,

(Со своей мадам допьешь — за мое здоровье…)

быстренько приняла душ и стала торопить меня, а я…

Мне, конечно, было лень куда-то срываться, но с другой стороны, подстегивало вялое любопытство — мне было интересно посмотреть на ее дом, ее семейное гнездышко, ее… Какую-то ее жизнь. Кроме того, я никогда не был в ее доме — не только в квартире, а в самом доме. Знал, что она живет в сравнительно недавно отстроенном (где-то в начале перестройки) муниципальном здании, неподалеку от Безбожного переулка, где, как известно, хирел (да не захирел) талант поэта, по сравнению с которым все перестройки и ускорения — так, жалкий мусор, просто хвост-чешуя и больше нету ни…

Но ведь тут еще пол бутылки «Мартеля», а у нее может такого больше и нет…

— Слушай, но что у тебя шило в… Найдем мы здесь чего-нибудь пожрать. И выпьем… Чего такой коньяк оставлять?

— Выпьем, не хнычь… Хоть ведро выпей. Нет, ведро не дам и вообще надираться не будем… Ну, разве что, разочек. Вообще-то, я хочу с тобой разок надраться — ты меня такой не видел…

Она усмехнулась, как-то плотоядно, и я вздрогнул и полу шутя, полу серьезно запротестовал:

— Э-э, нет уж… Я еще жить хочу. Я тебе не секс-машина…

— А с чего это ты взял, что мне секс-машина нужна? — прищурилась на меня она.

— Да, уж знаем, как вы в шашки…

— Ладно, уговорил, — Рыжая рассмеялась. — Никаких ужоров. Сегодня… Одевайся, давай.

— Даю, родная. Тебе лучше дать, чем…

Я слез с кровати и начал одеваться.

Рыжая вышла раньше и ждала на улице, за углом дома. Конспирация была детской — если сегодня у нас дежурит какая-то старуха в подъезде, она прекрасно поймет, откуда вышла красотка, лифтерши, ведь, все знают, как домработницы (см. классику), и всегда в курсе… Но она вряд ли станет капать на меня жене — все-таки я здесь хозяин, и зачем ей ссориться с хозяином… Но конспирация — не осознанная необходимость, а тупая привычка. Поэтому Рыжая ждала на улице.

Я набросал кусочки бумаги в унитаз — Кот соглашался справлять там нужду лишь при условии абсолютной сухости («Марина открыла для себя прокладки… Су-у-у-хо!» — подразнил я его иногда, но — осторожно!) и наличия там бумажек — и сообщил Коту, что скоро вернусь, не позднее завтрашнего утра… Ну, может, полудня. Кот пожал плечами, прыгнул на телевизор, оттуда махнул на шкаф и уселся рядом с цветком. Он прекрасно знал, что я скоро вернусь, что я скучаю по нему больше, чем он по мне, но на всякий случай давал понять, что опоздай я ко времени его обеда (я оставил ему еду в его миске, но он не любил есть в одиночестве), и — от любимого цветка жены останутся жалкие огрызки. И сам тогда будешь с ней разбираться, спокойно говорили мне желтые фонарики его глаз.

На секунду мне показалось, они говорили что-то еще, какую-то более важную…

Но Рыжая не любила долго ждать, поэтому я кивнул Коту, вышел на площадку, запер дверь и вызвал лифт.