Кошки-мышки полностью

– Все это происки недоброжелателей! – мрачно воскликнула она, бережно расправляя шляпку, пострадавшую от жестокого оскорбления, потом водрузила на голову и тут же о ней забыла. По пути к выходу она успела поздороваться еще с парой своих бывших любовников – оба, как Лола призналась потом в такси, были редкие мерзавцы.

– Да и вы не лучше, – продолжила она. – Тоже мне, детектив. Хоть бы поучились, что ли. Подпишитесь на курс по почте, всего пять долларов в месяц и пять задатка.

Это прозвучало резко. Шутка не удалась. Остаток пути до офиса Лола смотрела в окно.

Элеанор сидела в редакции «Правды и любви» и вычитывала статью. В темном платье с белым воротником-стойкой и крахмальными манжетами она выглядела очень красивой и строгой. В кабинете разливался аромат цветов. В стеклянной вазе на столе у Лолы стоял букет алых роз сорта «Американская красавица». Когда мы уходили, цветов тут не было, и я ощутил укол ревности – кто мог прислать их Элеанор?

– Как пообедали? – спросила она.

– Превосходно, – отозвалась Лола. – Он такой джентльмен. Угощает даму от души и ничего не ожидает взамен.

Чувствовалась, что она все еще уязвлена моей невежественной выходкой.

– Лола, простите, если сказал что-то не то. Я совсем не хотел вас задеть.

– Я ранен был, но не упал[46].

Тут Лола заметила цветы и возмущенно посмотрела на Элеанор.

– У нас очень жарко, – произнесла Элеанор, словно оправдываясь. – Я открыла коробку и поставила их в воду. Мне всегда больно смотреть, как цветы умирают. Никакой карточки опять не было.

Лола зашвырнула пиратскую шляпу в угол, сбросила на пол шубку, отпихнула ее в сторону носком потрепанной лакированной туфли. Ей было под пятьдесят, но истерики она устраивала, как избалованная трехлетка.

Элеанор подобрала шляпу, сбила с нее пыль, повесила на крючок. Отряхнула шубку.

– Совсем не обязательно держать их в кабинете, – проговорила она. – Отнесу их девочкам в приемную, они всегда радуются. Я сейчас, Джонни.

И она унесла вазу прочь. Лола тоже вылетела за дверь, предварительно оповестив меня, что ей надо в туалет. Элеанор вернулась через пару минут.

– Что это с ней? – спросил я. – Почему она вдруг так разошлась?

Элеанор пожала плечами.

– Наверное, слишком много выпила за обедом. Ничего, она быстро утихомирится.

– Весело тебе, должно быть, все время иметь дело с такими перепадами настроения.

– Мне жаль ее. Бедняжка в последнее время хандрит. Она очень несчастная женщина. – Элеанор посмотрела на мокрое пятно, оставшееся на столе от вазы.

Я пока не понимал, что это за история с цветами, и потому осторожно спросил:

– А почему она так разозлилась из-за роз?

Элеанор вытерла мокрое пятно.

– Думаю, они от кого-то, кто ей неприятен. Ее легко разозлить, когда она выпьет…

Мы оставили эту тему. Меня гораздо больше интересовали прелести Элеанор, чем истерики Лолы. Глухой ворот и строгое платье делали ее особенно соблазнительной. Я поцеловал ее. Она обмякла в моих руках, прижалась ко мне, позволила мне целовать ее в лоб, в шею, в губы.

– Ты просто чудо, Элеанор. Другая бы на твоем месте смотрела на дверь и говорила, что сейчас кто-нибудь войдет.

– Мне плевать. Пусть знают, что я тебя люблю.

Разве можно устоять перед такой девушкой? Той, что носит пояс целомудрия и вручает вам ключи? Поскольку ее не волновало, кто может нас увидеть, думать о приличиях выпало мне. Я поправил галстук и пригладил волосы.

– Хотел пригласить тебя пообедать в каком-нибудь шикарном месте, но ты нашла более приятную компанию. Как насчет ужина?

– Готовится.

– Что готовится?

– Ужин.

– Какой ужин?

– Наш, глупенький.

– Возможно, я тугодум, не понимаю твоих шуток. Я приглашаю тебя поужинать.

– А я говорю, что ужин для нас готовит Бренда, моя домработница. Ты был нездоров, так что тебе не стоит сейчас питаться по ресторанам. Бренда сделает для нас простую и полезную еду.

Я снова поцеловал ее. Я был счастлив. Эта девушка меня любила. Она волновалась о моем здоровье. Заботилась о моем питании. Позволяла мне целовать ее столько, сколько мне захочется, и совсем не боялась, что кто-то об этом узнает. И это был бы лучший вечер в моей жизни, если бы его не испортил Блейк. Тот самый Уильям Блейк, который английский поэт.

В городе с семимиллионным населением вполне могут жить три человека, которые знают и любят одного поэта, цитируют его стихи и коллекционируют их редкие издания. Вкусы Элеанор и Лолы вполне могли быть похожими – в конце концов, они работали вместе и наверняка обсуждали любимые книги. Так я подумал, увидев три томика Уильяма Блейка на книжной полке в квартире Элеанор.

Она вышла в кухню смешать мартини. Я слонялся по гостиной, разглядывая обстановку и отмечая про себя, какой уют хозяйка навела на такой маленькой площади. В больнице Элеанор рассказывала о себе и упоминала, как трудно было убедить Нобла Барклая, что ей лучше жить одной в трехкомнатной квартире на Десятой Ист-стрит, чем купаться в роскоши семейного дуплекса на Пятой авеню.

Я читал названия на корешках книг, когда вернулась Элеанор, неся мартини. Мулатка Бренда накрывала на стол и делала вид, что нас не замечает.